Часть первая
Глава I
Поезд двинулся как то незаметно, плавно поплыл, или казалось, вернее, что поезд стоял неподвижно, а поплыли окна вокзала, носильщики в белых фартуках, молодцеватый длинноусый жандарм, дама в розоватой ротонде и глаза Анны, такие огромные, округлившиеся от волнения серые глаза, под серым отворотом меховой шапочки
От этого неожиданного движения и главное от невозможно пристального взгляда серых тревожных глаз, Сергей Павлович почувствовал острое беспокойство, почти головокружение мгновенное
Он не мог переносить этого мучительного и случайного чувства жалости. Сам он почти не испытывал при разлуке тоски, но он не мог переносить её боли, её тревоги, ему трудно было даже представить эти секунды и, как всегда, во всём, притворяясь, он клялся, что не может перенести хотя бы одного дня разлуки. Так искренно клялся, что сам почти верил, не понимал — себя или Анну он жалеет
Но исчезли освещённые окна, носильщики, жандармы, серые глаза под серым меховым отворотом, обступила темнота, ветер и мокрый снег ударили в лицо, Сергей Павлович вдохнул влажную свежесть, вытер лицо платком и вошёл в своё купэ; разложил чемоданы поудобнее, вынул книжечку в зелёной обложке, снял шубу и шапку, закурил папиросу, откинулся лениво на мягкую спинку дивана и вдруг почувствовал радость какого то освобождения, радость одиночества и путешествия
Внешне всё было очень просто: Сергей Павлович ехал не в кругосветное путешествие, не в Австралию или на северный полюс, а всего только на неделю из Петербурга в Москву на первое преставление первой своей пьесы; Анна Александровна задерживалась на три дня портнихой и потом тоже должна была приехать в Москву. Но внутренне всё было тревожно, мучительно, неопределённо, как всегда это бывало в жизни Аносовых, для взгляда постороннего наблюдателя такой ровной согласной, любовной
Может быть не на три дня расставались они, а чтобы не встретиться больше никогда, может быть этот беглый поцелуй после третьего звонка был последним; может быть в этой нежной тревоге серых глаз было предчувствие вечной разлуки?
Но сейчас Сергей Павлович не думал, не хотел думать, как актёр, только что окончивший трудную, сложную, чувствительную роль, он дал отдых всем напряжённым мускулам тела и лица, он испытывал блаженное успокоение пустоты, прислушивался к мерному стуку колёс, без мыслей следил за огненными снопами искр в тёмном, слегка обледенелом окне, ему не хотелось дёрнуть рукой чтобы зажечь потухшую папиросу, ему не хотелось читать, думать. Было приятно, что его спутник по купэ не делал ни малейшего поползновения заговорить с ним или даже посмотреть на него, он устраивался в купэ, будто Сергея Павловича вовсе не было
«Может быть выпьем чаю?» — спросил спутник, прочитав вечернюю газету, спросил так мельком, рассеянно, будто они были давно знакомы.
«Пожалуй» — ответил Сергей Павлович ему в тон
На звонок пришёл проводник, принёс два стакана в подстаканниках и два сухарика на тарелке
Они выпили чай молча, не глядя почти друг на друга
Сергей Павлович заговорил первый.
«Вы постоянно живёте в Москве?»
«О, нет» — засмеялся тот в ответ. — «Я очень люблю свою тётушку, растегаи у Тестова, Кремль и всё, что полагается в Москве любить, но больше двух недель я не ухитрялся никогда там прожить. Думаю, что для нас, петербуржцев, это и невозможно».
«Почему же? Москва очень мила». Спросил Сергей Павлович, которого, впрочем, нисколько не занимал этот разговор.
«Вы увидите сами, если ещё не знаете» — ответил спутник. Сергей Павлович только сейчас разглядел его, — это был молодой человек, белокурый, коротко подстриженный, розовый, с небольшими светлыми усиками. Он часто улыбался и от улыбки его лицо, довольно обыкновенное лицо чиновника особых поручений в элегантном ведомстве, как то светлело, становилось совсем свежим и не по петербургски простодушным. Невольно хотелось улыбаться ему в ответ, делалось как то уютно, тепло и приятно