Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

«Ну, будем пить чай. Ты сегодня не поедешь со мной в театр?»
«Нет» — было хорошо, что никогда не нужно было объяснять своих поступков и желаний
«Впрочем и лучше. Сегодня у меня будет в антрактах большой приём, а после спектакля я поеду на вечер к Волосовым, если конечно ты…»
«Да, да, я сегодня занят весь вечер», сказал Сергей Павлович с какой то раздражительной поспешностью
Она улыбнулась:
«Как уже жарко становится. Я весною мечтаю всегда об одном, — ходить по мягкой земле, купаться, долго долго лежать на траве и смотреть в небо. Но странно, ведь совсем не много я ещё прожила лет, а с каждым годом все эти радости уж не так радостны. Иногда я понимаю тебя и твоё беспокойство о чём то, чего сам не знаешь»

Она будто задумалась о своём, а он слушал и не слышал, и знал все слова, которые она скажет

Ему стало невыносимо душно и тоскливо, он встал прощаться даже раньше, чем было ей нужно в театр. Вышло невежливо, но он не мог побороть больше томительного беспокойства должен был идти на улицу, быть в одиночестве, ходить долго, до изнеможения, по улицам

Он шёл по знойным ещё улицам, поворачивал за угол, переходил на другую сторону с деловым видом человека, знающего что и кого он ищет

Он не замечал улиц, домов, прохожих, несмолкаемого шума, но есть сила в линиях и красках, есть власть единственного по гармоничной стройности города, которая помимо воли и сознания влияет на душу, своими длинными, строгими проспектами, принуждает самого делаться более ясным и твёрдым

Сергей Павлович не успокаивался, не затихало тревожное беспокойство, более мерно билось сердце, как клубок, разматывались спутанные мысли

Он дошёл до Николаевского Моста и вдруг решил пойти в Шестнадцатую линию к одному старинному знакомому, которого не видел почти год, не знал даже наверно, живёт ли он ещё на старом месте, или переехал куда

Против Морского корпуса стояло огромное военное судно, поблёскивали тускло жерла пушек, виднелись белые, гибкие фигуры матросов, что-то неизведанное взманило, далёкие путешествия, какая то суровая и дружная жизнь подвигов, всё такое далёкое, чуждое этой суетной, грешной и совсем не интересной жизни

На пристанях лежали канаты, пахло смолой и чем то свежим, сырым, морским

Василий Васильевич Пастухов жил во флигеле, в глубине большого, усыпанного песком, двора

Он сам открыл дверь, не удивился давно не виданному гостю, особенно не обрадовался, будто ждал его

«Сейчас чай пить будем. Проходите в кабинет»

Не сразу от тёмной, прохладной передней с запахом нафталина, лампадного масла и старых книг, от слов, совсем простых, приветливых, от белого, свободного, чесунчового пиджака Василия Васильевича и его лица в добрых морщинках, от всего этого стало спокойно и уютно, почти весело

Василий Васильевич, не молодой, но и не старый, с рыжеватой бородкой, в очках, лысеющий, считался чудаком, вряд ли даже совсем нормальным

Человек блестящего образования, богатый, сначала очаровательный прожигатель жизни, потом обративший на себя серьёзное внимание знатоков двумя яркими и изысканными книгами об искусстве, потом затворился в этом флигеле на Васильевском, таскался только по букинистам, да ещё по старообрядческим молельням, у себя принимал охотно всех старых знакомых, и светских дам, и молодых художников, и опереточных актрис, и поэтов, и профессоров, но сам никуда не показывался и особенного желания видеть кого нибудь не проявлял

Но и в своём затворе он за всем наблюдал пристально, всё знал, обо всём имел мнение острое и своеобразное