Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Но все соблазнительные картины, которые сами собой выплывали, когда он проходил по узкому, такому знакомому, полутёмному корридору, мимо двери, которую с таким нетерпеливым волнением открывал пять лет тому назад, все эти картины, необычайно яркие, почти чувствуемые физически, ничего, кроме лёгкой печальной улыбки не вызывали

Однажды, когда мелькнула мысль о полной возможности повторения, а быть может нового, ещё неизведанного, в этой же самой комнате, глубокой, сыроватой, с большим зеркалом на стене против широкой кровати, комнате с окнами в узкой зеленовато-грязный канал, эта мысль, на секунду обжёгшая жадным желанием, показалась отвратительной

Больше он не вспоминал ничего прошлого в этих унылых, грязных стенах промозглого отеля

Он не осматривал музеев и церквей. Изредка заходил туда, чтобы отдохнуть в прохладе. Образы искусства, когда-то волновавшие, наполнявшие неожиданными мыслями и острыми чувствами, были больше не нужны ему

По целым часам бродил по единственному в мире, жуткому и влекущему лабиринту узких, извивающихся переулков, подымался на горбатые мостики, выходил на квадратные маленькие площади — каждый раз всё казалось ещё невиданным и незнакомым

Уставая, он заходил в какую-нибудь случайную остерию, садился в тёмном углу, равнодушно смотрел, как подозрительного вида усатые личности, сняв пиджаки, бросали кости на каменную доску стола, громко смеялись, начинали ссориться, выхватывая ножи, а их подруги с цветами за ушами с визгом бросались их разнимать

Он тупо и медленно, небольшими глотками пил вино, итальянское, сладкое и обжигающее горло вино, которое не пьянит, а будто странный ад разливается по всему телу, отравляя хмелем безумия

По вечерам он садился в гондолу и приказывал возить себя час или два, не давая никаких указаний относительно маршрута мрачному оборванному гондольеру

В один из таких вечеров в совершенно чёрный, будто траурный вечер, когда медленно скользила гондола по чёрной воде мимо палаццо, тускло поблёскивающих своими неосвещёнными, мёртвыми окнами, и только кое-где в узких щелях боковых каналов мигали зловещие огоньки, в этот мрачный и холодный вечер — он вдруг совсем просто и явственно подумал о смерти

Он вспомнил это сладчайшее мгновение, когда, падая на снег, там, на лужайке островов, не испытывая ни боли, ни страха, ослеплённый весенней голубизной неба, — он подумал, что смерть уже владела им. Такого радостного спокойствия и последней покорности никогда не приходилось ему испытывать, никогда

Ветер рвал шляпу, гондола высоко вздымалась на чёрной волне и опускалась в бездонную пучину, небо без звёзд и отблесков было торжественным и зловещим

Эта мысль, пронзившая всё тело и душу, мысль о сладчайшем успокоении, вдруг показалась такой ласковой и утешительной

Он не понял умом, он узнал всем существом, что ведь это-то ещё осталось, что это в его власти каждую минуту

Эта мысль наполнила жуткой радостью, и вся многодневная тягость рассеивалась, становилось совсем легко и весело

Сергей Павлович дал знак гондольеру пристать к каменным ступеням площади Сант-Марко и бросил ему в широкополую шляпу несколько звонко зазвеневших лир

Он пришёл в одно из кафэ здесь же, на площади, и после торжественной мрачности канала с мёртвыми призраками палаццо здесь, под весёлыми огоньками мигающих фонариков, среди этой пёстрой, шумной, разноязычной толпы, в звуках скверненького оркестра, разыгрывающего какую-то пошлость, Сергей Павлович ощущал почти священный трепет давно забытой радости от всего, что он видел и слышал, а больше всего от мысли короткой, простой и такой спасительной, что все вопросы, тяжести, тоска и скука — всё может быть разрешено в ту секунду, когда он гордо того пожелает