Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Последние дни и часы перед отъездом были наполнены сладчайшей горечью. Никогда не казался <…> прекрасным Петербург, как в эти морозные, тусклые дни, никогда не были так до слёз трогательны заботы Анны (ведь больше никто не будет так нежно заботлив); она всё предусмотрела, всё вспомнила, сумела найти такие удобные необходимые для поездки вещи, заказывала любимые блюда, была бодра, вся напряжённая в заботе, чем ещё сделать последние минуты более сладко пронзающими

Сидя сейчас в вагоне, Сергей Павлович радовался, что всётаки кончилась эта сладостная пытка

Чтобы окончательно не заснуть Сергей Павлович закурил и вышел в корридор. Два молоденьких прапорщика, розовые и безусые, ухаживали за сестрой милосердия. В открытую дверь купэ было видно, как батюшка и пожилой полковник пили чай и голоса их гудели каким-то весёлым гулом

В зеркале Сергей Павлович увидел себя и не узнал. Бритый, в зеленовато-серой гимнастёрке, он показался себе незнакомым мальчиком, таким худеньким, печальным и внимательным

Вспомнил что такой он был на карточке шестнадцатилетним гимназистом

«Ужели возможно» — подумал — «как Фаусту, возвратить пришедшее и всё начать снова»

Вспомнил, что в прошлом году, в Москве, Анна послала ему венок с надписью из поэта
     «Вперёд, вперёд на путь любви и славы,
     Там новые прочтём мы жизни главы»

Несколько раз машинально повторил эти строчки, будто понял вдруг, что так много ещё непрочитанных новых глав, может быть страшных, безнадёжных, но новых

Спать уже совсем не хотелось; и прапорщики с сестрой, и полковник с батюшкой, всё, всё показалось таким интересным, таким обещающим

Игроки кончили свою пульку, когда все улеглись, ещё долго смеялись и переговаривались; то доктор, то капитан, то чиновник начинали рассказывать какой-нибудь случай, анекдот, из той жизни, странной, необычайной, влекущей, которая для них за полтора года войны стала такой привычной

Долго не мог заснуть Сергей Павлович, когда даже спутники его дружно на разные тона захрапели. Жуткое любопытство и ещё какое то волнение, более чистое и возвышенное, ещё никогда неиспытанное, владело душой

А на утро, когда проснулись все, и багровое, морозное деревенское солнце ударило в замёрзшее окно, казалось, что так давно едет в этом купэ, так хорошо знает этих трёх своих спутников, так бодро и весело было всё

Бегали с чайником на станции за кипятком, без конца пили чай, опять рассказы и анекдоты и тот же обрывок шансонетки капитана. Вчерашняя сестра уже стояла у окна с высоким бледным поручиком, а прапорщики меланхолически лежали на своих верхних местах

«Отшила видно Здорово» радовался капитан и сам молодцовато расправлял свою бороду пышным веером

Пришёл батюшка из соседнего купэ в рясе солдатского сукна. Подмигнув, вытащил из кармана полбутылки коньяку — «для аромата в чай»

И уже здесь, в поезде, чувствовал Сергей Павлович какие-то незримые нити, связывающие его с тысячью других. Они были все «свои» и он уже был «не чужой», надев эту, колющую с непривычки шею, жёсткую гимнастёрку

Было только удивительно, как это он не знал их до сей поры, как это жил без них, без этого толстого, смешливого доктора, бородатого капитана, на всё имеющего свои словечки и приговоры, без седенького батюшки, от одной рюмки коньяка хмелеющего и всему радующегося