Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Из за занавеса вынырнул Иван Семёнович, спустился по мосткам со сцены в залу, пробежал по проходу, уселся за маленьким столиком, зажёг электрическую лампочку под тёмным абажуром и три раза ударил в ладоши. «Занавесь» — крикнул он как то хрипло. Занавесь зашелестела и медленно раздвинулась

Жёлтая комната с белыми колонками; женщины бегают по сцене, громко говорят смеются

Сергей Павлович не разбирает слов, голоса доносятся далёкие, будто из под воды

Только минут через пять вдруг поразило его одно слово, такое знакомое слово, которое так часто любит употреблять Анна. Боже мой, ведь это его слова говорят эти незнакомые женщины на сцене, это он заставил их смеяться, мечтать, страдать, любить

Входит первый любовник в красивом белом мундире и кивере, жеманный и томный, нежная сцена, долгий поцелуй у окна; герой громыхает и слова монолога мрачного, обещающего кровавую развязку в пятом акте, гулко несутся куда то в тёмную глубину пустой галёрки

И всё это его, его, Сергея Павловича. Он властен над их словами, действиями, тайными мыслями

Волнение необычайное охватило Сергея Павловича, волнение сладкое и жуткое, будто он увидел нечто невозможное, чудесное

Иван Семёнович, делая пометки на блок-ноте, нервно сломал карандаш; прервал сцену, заметался по партеру, кричал что то, объяснял, показывал, как героине нужно изображать первую, полудетскую влюблённость, как любовнику целовать её руки, — каждый пальчик отдельно —; какую позу принять герою

Во втором акте была небольшая сцена, которую больше всего любил Сергей Павлович и больше всего боялся. Актриса в чёрных шелестящих шелках, со смуглым побледневшим лицом, с огромными неподвижными глазами, слегка кривя подкрашенные, злые губы, говорила его слова. Голос незнакомый, чужой, искусственно звонкий и деланно-страстный повторял слова, в которые Сергей Павлович вложил все страстные мольбы, когда-то им слышанные, все чувства тех, которые его любили, и там была одна совсем простая, коротенькая фраза, которую один раз ночью, той страшной, тайной ночью, сказала ему Анна. «Я попробую перенести. Всё равно — или ты, или смерть»

Иван Семёнович застучал кулаком по столу и прервал репетицию. Лицо его было бледно и потно. Он волновался

«Нет, госпожа Ручьева, это всё не так. Вы читаете, будто на экзамене в драматической школе. Надо почувствовать, надо пережить, а не декламировать. Пусто, пусто и пусто. Я не слышу трепета. Ведь поймите, ведь может быть сейчас смерть или любовь. Вот и автор вам скажет»

Иван Семёнович схватил Аносова и повлёк его по ступенькам на сцену. Сергей Павлович увидел свою героиню совсем близко. У неё было прекрасное, гордое, смуглое, матовое лицо, ещё более смуглое от пудренного парика. Она была ещё очень молода и видимо неопытна. Сейчас от смущения и обиды она опустила ресницы, густые, кладущие тень на побледневшие щёки. Руки были судорожно сжаты, как у приговорённой к позорной казни. Сергей Павлович вдруг почувствовал, что его пронзила острая игла жалости к этой прекрасной, его, его героине

Он был смущён не менее её. Он не мог найти слов, он не знал, как остановить Ивана Семёновича, который, возбуждаясь, кричал всё яростнее и бессвязнее

«Надо чувствовать, переживать. Если нужно — сгореть. Ведь не куклы же мы картонные, чёрт возьми»