Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

После чая опять зажечь свечу и продолжать бесконечную пульку, иногда прерываемую взрывом смеха над неудачным ходом партнёра или умеренной воркотнёй

Изредка, откидываясь в тёмный угол дивана, Сергей Павлович подрёмывал, так ласково укачивал вагон, да и побегать сегодня пришлось с раннего утра

Притом, такая радость облегчения, что кончились эти часы перед отъездом, пронзающие жалостью часы перед разлукой; ведь теперь уже навсегда, он ведь знал крепко и просто, теперь уже без всякой неврастенической неопределённости, что теперь расстаётся с Анной окончательно, хотя последние месяцы были так дружны и нежны, почти ни на минуту не разлучались

Анна тоже знает это. Вчера ночью она вдруг заплакала, плакала долго, захлёбываясь от слёз, уронив бессильно голову в голубеньком капоре. Он обнимал её, утешал, говорил, что ведь не навек же уезжает, будет приезжать в отпуск, а опасности ему угрожают очень мало

«Неужели ты не понимаешь» твердила Анна, задыхаясь — «ведь теперь расстаёмся навсегда. Кончилась наша та, прежняя жизнь, а ведь было же в ней всётаки так много милого»

Он знал, что она права, что подведена черта каких-то итогов и нужно начинать новую страницу, с тем, чтобы предыдущие иногда перелистывать в воспоминаньях. Глядя на такую маленькую, беспомощную, так по детски всхлипывающую Анну, на минуту заныло сердце не только жалостью к ней, но и к себе самому. Конечно он мог бы ещё изменить, не ехать, ведь он ехал добровольно, ещё не вполне даже оправившийся от болезни, почти год владевшей им, он ехал, хорошенько не зная, зачем и почему, но этого колебания у него не было

А она успокоилась, вытерла слёзы, улыбнулась
«Я такая глупая, прости, расстраиваю тебя»

Это её усилие бодрости было ему ещё мучительнее, ведь она любит, любит его, как наверно никто, никогда больше любить не будет, так заботливо, так нежно

Сейчас, в вагоне, он доволен, что кончились эти тяжёлые минуты расставанья

Ему хочется спать, но не хочется нарушать этого блаженного состояния уюта, не хочется двигаться, мешать игрокам и притом так сладко дремать, пробуждаясь и снова отдаваясь неопределённым, смутным видениям

Из за-границы ему удалось выбраться в Петербург только глубокой осенью 1914 года. Пришлось ждать денег, ждать пароходов, вообще пережить много томительных мытарств, хотя ничего ужасного испытать не случилось

Когда на Финляндском вокзале Анна судорожно обняла его, неловко обхватив за шею, Сергей Павлович понял, что это правда, есть у него родина, есть дом, есть Анна, которая любит его, несмотря на всё. Всю зиму и весну он прихварывал, кашлял, хотя много и как то торопливо писал, и потом газеты, газеты и газеты. Анна расставляла на большой карте флажки, она так же, как он, знала названия всех галицийских деревушек, у которых бились наши войска

Все дни их были заполнены его часто возвращающейся болезнью, упорной, как никогда, работой и главное войной. Всё это сделало жизнь их совсем чистой, будто братской. Только иногда Анна сидела задумавшись, совсем далёкая, чужая. Если он окликал её, она виновато улыбалась
«Ничего, милый, я так, просто задумалась»

Сергей Павлович знал, что где то глубоко червячок грызёт душу и не заполнить ей тёмного провала ни постоянной заботой о нём (доктора намекали на туберкулёз), ни войной, ничем, никогда