Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Было что то неожиданное в этих ласках, будто впервые они решились отдаться сладкому течению таинственных чар, будто незнакомы были эти губы, эти руки, этот голос, этот смех нежный

На ёлку звали Владимира Петровича, но он почему то не пришёл и даже не предупредил, хотя всегда был так аккуратен и преувеличенно-точен

Впрочем может быть были рады, что вдвоём зажгли ёлочку, сидели рядом, обнявшись, на диване, притихшие, взволнованные

Синие и розовые свечечки горели, слегка потрескивая, переливались золотые нити, поблёскивали стеклянные украшения

Анна с весёлым азартом щёлкала орехи и ела простодушные рождественские лакомства. Когда Сергей Павлович целовал её, губы пахли мятными пряниками

Вспоминалось что-то милое, детское, первая робкая влюблённость, первый, так испугавший пятнадцатилетних влюблённых, поцелуй — тоже на ёлке, в деревне

И так же сердце ныло сладко и неопределённо, кружилась голова и казалось, что навсегда в жизни будут эти розовые и синенькие свечечки

«Помнишь,» говорила Анна «как мы ездили с тобою на Иматру. Ты тогда совсем ещё мало любил меня, так, просто немножко ухаживал из приличия. Когда все ушли смотреть водопад, мы сидели в столовой, за окном падал снег. И мне казалось всё потерянным, я решила, что после этой поездки я больше не буду видеть тебя и вдруг совсем неожиданно ты сказал.
„Я не помню, что я сказал“ улыбнулся Сергей Павлович».
«Ты улыбнулся тогда совсем так же, как сейчас.»
«Я не помню, что я сказал, но наверно одно, что я люблю вас».
«Ты сказал: „я кажется люблю вас“, мне нужно было бы обидеться за это „кажется“, но я не могла».
«И вы поцеловали меня тут же в столовой».
«А вы были очень сконфужены и очень боялись, что кто-нибудь войдёт в комнату».

Когда затрещал в передней звонок, было неприятно, будто какой то сказочный, неповторимый сон нарушился

Пришёл Владимир Петрович, во фраке, с огромным, дурманно-благоухающим букетом роз

Он был сегодня не обычно петербургский, спокойный, радостный, милый, а опять по московски осунувшийся, с блуждающей улыбкой, блестящими болезненно глазами

Опять показался будто пьяным, как в тот вечер первого спектакля, когда так неожиданно говорил о Ручьевой

Почему-то беспокойство неприятно кольнуло Сергея Павловича, так не хотелось сейчас вспоминать это московское, странное, беспокойное, неопределённое и заманчивое

Когда Анна убежала в кухню относительно ужина, Владимир Петрович заговорил.

«Сейчас только получил письмо от неё. Я писал ей в Москву, не получил ответа и как то успокоился. Она пишет, что будет в Петербурге, но умоляет не встречаться с ней. А знаете, это всё-таки ведь какая то надежда, если пишет, если боится, значит…»

Опять внезапно то, московское, призрачное, немного страшное своей неопределённостью, смутное и влекущее, охватывало Сергея Павловича

Он вспомнил, как по необычайной случайности он звонил по телефону от Ручьевой Владимиру Петровичу и какое мучительное и жестоко-торжествующее было у неё лицо в эту минуту

«Послушайте» сказал Владимир Петрович «это очень нехорошо, что я вас спрашиваю но так уж случилось, что вы как то случайно вплелись в эту странную историю, — скажите, вы видели её, вы говорили с ней, может быть слышали о ней. Какая она сейчас, любит ли она кого нибудь?»

Голос его стал незнакомо-хриплым, лицо было жалким и вместе угрожающим

Сергей Павлович никогда не видел его таким, даже представить его таким не мог

«Нет я почти не знаю её и ничего не слышал» сказал Сергей Павлович совсем спокойно и чувствовал, что его лицо совершенно равнодушно и безразлично; он умел владеть всеми мускулами в совершенстве