Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Ему захотелось вдруг разбудить Владимира Петровича

«Послушайте,» заговорил он взволнованно и спутанно, — «Вы правы, что так прекрасно, так заманчиво наблюдать жизнь. Не мучиться, не плакать, не любить, не ревновать, не убивать, а только наблюдать, узнавать всё новое и новое, разгадывать прелестные и страшные загадки, иногда самому притвориться убийцей или влюблённым, чтобы вполне всё узнать. Вы понимаете меня?»

Владимир Петрович улыбался как то торжествующе с верхней скамейки, потом сказал:
«А всетаки, давайте-ка спать. Завтра слишком много предстоит нам интересного, надо будет быть бодрым, хорошо выспавшимся, весёлым»

Сергей Павлович разделся и лёг. Мягкие пружины, мерный стук колёс, синий полумрак от шёлкового абажура, холодные, чистые простыни — всё нежило и баюкало

Образы и видения заманчивые и смутные окружали его, звали, манили…

Часть первая
Глава II

Сергей Павлович остановился в Большой Московской

Ему нравилась эта несколько старомодная чинность и уютность старой гостинницы

Номер большой, из двух комнат; в спальной гигантская двухспальная кровать, в гостинной тяжёлые тёмной обивки диваны, глубокие кресла, всё капитальное, старозаветное, прочное, окна маленькие, с широченными подоконниками

Прислуга степенная, почтительная, но не без важности

Сергей Павлович долго умывался, от холодной воды по всему телу токи шли бодрости, свежести и хотелось эти ощущения довести до последнего предела. Руки совсем замёрзли, а лицо покрылось красными пятнами. Зато так приятно было накинуть утреннюю «мохнатку», заботливо уложенную Анной

Он вспомнил, как, укладывая, она сосредоточенно хмурила золотистые бровки и важно объясняла: «Сергей, не забудь, — платки вот здесь, запонки в коробочке, воротнички кладу под мохнатку. Будь добр, не сомни визитку, когда будешь вынимать вещи. Ты всегда всё разбросаешь»

Закутался в мягкую, такую ласковую мохнатку, сел в низкое глубокое кресло. На серебрянном подносе стояла синяя огромная чашка, сливочник с розоватыми пенками, какие то особенные московские булочки и ватрушки. Кипа газет, свежих, аппетитно пахнущих краской, незнакомых, непривычных, московских газет

В некоторых, в отделе «театр и музыка» упоминалось его имя, писалось, что сегодня он приехал из Петербурга, что актрисы шили для его пьесы такие то платья, а первый любовник взял у Мордкина несколько уроков танцев и пластики

Солнце яркое, морозное, праздничное. Зубцы стен Кремлёвских, украшенные блестящим снегом. У Иверской стоял какой то осмьнадцатого века рыдван с золочёнными украшеньями, запряжённый шестериком. Сквозь стёкла часовни виднелись огоньки свечей. Весело звенели беспрестанные трамваи и толпа, такая чужая, непривычная, московская, казалась необычайно оживлённой

Какая то дрожь восторга охватила Сергея Павловича, будто впервые понял он, как прекрасна, как радостна эта суетная, блестящая жизнь, неведомым всегда манящая

Хотелось скорее выйти на улицу, двигаться, куда-то торопиться и было немножко страшно нарушить каким-нибудь неосторожным движением это сказочное очарование

Он пошёл и позвонил по телефону (телефон тоже непривычный, московский, такой удобный)

Из конторы театра на вопрос — когда репетиция — ответил чей-то развязный голос весьма неучтиво:
«А что вам угодно? На репетицию никто допущен не будет».
«Я автор, Аносов» — робко промолвил Сергей Павлович и улыбнулся, услышав будто другой голос:
«Мы вас ждём с утра. Все уже собрались, как только прибудете, так и начнём»

На несколько минут Сергей Павлович задумался — как ему одеться, — пиджака он не любил, визитка будет слишком торжественно; он решил наконец надеть свою дорожную зелёную курточку, — правда, будет несколько аффектированный вид, но этого Сергей Павлович боялся менее всего, и, слыша иногда про себя отзыв — «Ломака, позёр» — он мало огорчался