Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Со смехом после нескольких попыток удалось лечь прямо, не садясь, и замереть в неподвижной позе

За тонкой фанерной стенкой сдержанно пересмеивались и перешёптывались. Пахло свежим деревом и краской. Чистые простыни и подушки ласкали усталое за эти дни тело

«Хорошо» сказал Аникин.
«Хорошо» ответил Сергей Павлович и сделал даже движение, от которого складная кровать чуть было не сложилась вместе с ним.
«Ну спите», сказал Аникин и потушил свечу

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава IV

Сергей Павлович проснулся от солнца в глаза и стука. Кто то упорно и громко стучал в тонкую перегородку. Перегородка даже слегка гнулась от этого стука

Открыв глаза, Сергей Павлович увидел, что Аникина в комнате уже не было. Через несколько секунд он понял, что никто не стучал к нему через фанерную стенку, дрожали стёкла, гнулся весь домик от тяжёлого, какого-то весёлого, подземного гула

Сергей Павлович понял, что это канонада, и стал быстро одеваться. Он боялся куда-то опоздать

В столовой и корридоре чувствовалась какая то суматоха, все вещи были сдвинуты, все люди куда-то спешили

На дворе всё растаяло и потекло. Аникин ходил по улице в высоких сапогах и что-то кричал возчикам, которые толпились около розвальней

Что он кричал, разобрать было нельзя, так как весёлый, весенний грохот каких-то обсыпающихся громад всё заглушал

Сергей Павлович, хмурясь от солнца, стал пробираться через лужи к Аникину

На розвальнях, протянувшихся длинным обозом, лежали раненые, прикрытые соломой и шинелями

В это солнечное, радостное утро было странно и как-то неловко видеть посеревшие, серьёзные лица. И на молодых, безусых, и на бородатых — на всех была какая то общая печать

Лица причастников, отделённые чем то таинственным от всего земного, спокойные, задумчивые и торжественные лица

Розвальни подвозили к крыльцу перевязочной. Санитары и сёстры, все белоснежные, какие то тоже серьёзные и торжественные, подхватывали беспомощные тела и уносили туда, в святилище

Один раз в дверях показалась Белкина, Сергей Павлович не узнал её. Вся белая, строгая, она казалась выше ростом, старше и совсем незнакомая. Её маленькие руки были обнажены до локтя и она быстро и выразительно что-то объясняла ими побледневшей и осунувшейся сестре Лине — слов опять нельзя было разобрать

«Однако, здорово палят, отвык от такой музыки. Кажется с Варшавы не слыхал. Дело не шуточное. Сейчас в штаб дивизии поедем».
Аникин кричал в самое ухо

Перед отъездом они прошли в лазарет, где лежали уже прошедшие через перевязочную, обмытые, переодетые, просветлённо-усталые

Сёстры разносили чай в кружках и лёд для компрессов. Пахло едко и приторно лекарствами

Матрёна Ивановна говорила ворчливым басом, тряся своей седой бородавкой, какому то стонущему, с крошечной русой бородкой солдату.
«Ну, что ж расхныкался. Легче не будет, потерпи, ведь, знаю уж и не так больно. Что ты, баба что ли, чтобы хныкать. Вон бабы рожают, уж как больно, а терпят».
«Нет сестрица, как хватило, истинный Бог думал помираю, а сейчас жжёт больно».
«Ну, пожжёт да перестанет. Без этого нельзя. Ты сам-то откуда?»
«Саратовские мы» стонал солдат.
«Ну, земляки значит. Я из Царицына. Чаю или воды хочешь?»
«Нет, сестрица, можжит больно. Письмо бы написать супруге, жив дескать».
«Напишу ужо»
«Если выживу, на побывку видно теперь отпустят. К работам бы, как раз время. А то трудно ей-то одной, второй год всё одна…»