Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

После мрака свет электрических лампочек в двух просторных нарядных комнатах ослепил. Большая компания сидела за длинным столом. Штулин, высокий, черноусый штабс капитан встал навстречу

«Мы уже отчаялись вас видеть, но решились быть настойчивыми», он улыбался, показывая белые зубы, с какой то неприятной, всегда подчёркнутой, любезностью

Было много знакомых, но Сергей Павлович после темноты как-то никого не узнавал и конфузливо кланялся по сторонам

«Садитесь рядом со мной» пододвинула ему стул Белкина. Сергей Павлович обрадовался и сел
«Только пожалуйста не о делах» погрозил пальцем через стол Аникин
«Зачем же, мы будем светский разговор вести» засмеялась Белкина не без кокетства. Сергей Павлович с удивлением подумал, что не вечно же она ходила в этой солдатской куртке, говорила о лошадях и авансовых отчётах, наверно влюблялась и в неё влюблялись. Всё это показалось ему вероятным

Они разговорились. Белкина потчевала его, как заботливая хозяйка, водкой, коньяком и закусками. Оказалось, что она была на первом представлении его пьесы

«Ну и вызывали же мы вас. Нас было три ложи курсисток»

Всё это казалось Сергею Павловичу необычайно странным

«Да, никогда я не думала встретить вас таким и в такой обстановке» говорила Белкина, с усилием стараясь превратиться из боевой докторши в Московскую барышню, что впрочем ей плохо удавалось.
«Ведь вы тоже и себя не думали никогда такой, как вы сейчас» улыбался Сергей Павлович.
«Да, меня и дома и подруги считали декадентской девицей. А я вдруг занимаюсь хозяйством, ругаюсь с санитарами, даже под винтовку их ставлю» с некоторой полудетской гордостью проговорила Анна Валентиновна

Становилось шумно. Штулин приносил всё новые бутылки. Старичек в генеральских погонах, известный профессор химии, работающий над снарядами, с добрым весёлым лицом, всё пытался произнести тост

«Приезжал на днях к нам делать опыты. Его снаряды посильнее немецких» рассказывала Белкина. Сергей Павлович пытался отыскать в добродушном, милом старичке отпечаток его страшной профессии — изобретать смертоносимые, мучительные снаряды пусть для врагов, но всё же для людей. А Белкина с восторженным увлечением рассказывала, как сильно и верно действуют снаряды и в каком виде были найдены трупы немцев после атаки

Столы раздвинули. Профессор подсел к пианино и, фальшивя, заиграл старомодный вальс. Штулин, позвякивая шпорами, подлетел к Белкиной, собралось ещё несколько пар. Аникин подсел к Сергею Павловичу и, забыв свой запрет, заговорил о делах. Блестя глазами, он строил новые планы

«Вас смущают эти танцы и вся эта обстановка?» спросил он, как всегда резко обрывая разговор и заглядывая близко в глаза своими серыми, близорукими, слегка выпуклыми глазами. «Вы поймёте потом, как это — „есть упоение в бою“. Война — это совсем не сантиментальные картинки в журнале для юношества. Я с самого начала войны. Прежде я не мог много принять, такого безобразного скандала вот как в отряде Белкиной. А теперь знаю — война это, понимаете, когда открывается самое первобытное, звериное. Ведь все привычки, предрассудки, всё рухнуло, всё смешалось. Нужно принять войну такой, какая она есть, не морализировать, не сантиментальничать, или совсем не принять. Иначе глупость и чепуха. Однако, философствовать тоже не нужно. Выпьем лучше коньяку, хотя от него пахнет чёрт знает чем, не то морковью, не то скипидаром»

Они отошли к столу и выпили. Профессор безжалостно барабанил «На солнце оружьем сверкая» и подпевал довольно приятным дребезжащим тенором