Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Его слова были бессвязны. Вероятно, она принимала их за слова бреда, потому слушала спокойно, не возражала, только низко опустила голову, когда он замолчал, промолвила совсем тихо:
«Нет, нет, это не совсем так. Жизнь ещё владеет мною очень сильно, часто сильнее, чем я хотела бы этого. Притворство? — может быть, не знаю, ведь часто мы делаем то то и то то, произносим слова, придаём лицу какое то выражение, но разве мы можем точно сказать, по настоящему это, или только заставляем себя, может быть, переламываем себя. Но если я вас пугаю, мне это больно».
«Сейчас нет, сейчас, мне кажется мне никого больше не хотелось видеть, кроме вас. Такое спокойствие, ласковое и холодное, исходит от вас. Сейчас это хорошо».
«Вам лучше заснуть, а то опять температура поднимется».
«Да, да, я буду сейчас спать. Только одно. Я всё хотел спросить, зачем вы просили меня узнать о Ярманове? Вы его знали раньше?»

Даже в темноте Сергей Павлович не увидел, а как то почувствовал, что её лицо изменилось, дрогнуло. Она даже сделала движение уйти, выпрямилась, потом переломила себя, сказала спокойно
«Правда, это было совсем не нужно. Я знала его раньше, но теперь совсем не нужно. Я только хотела узнать, где он»

Наступило молчание тягостное, почти жуткое. Она стояла, неподвижная, высокая, стройная, белоснежная в тусклом полумраке казалась тенью, призраком лёгким. Сергею Павловичу опять, совсем по детски, сделалось страшно; чтобы нарушить эту неподвижную тишину, пошевелился и промолвил:
«Пить мне бы хотелось, если можно»

Она молча, бесшумно, скользнула, подала кружку

Когда нагнулась, опять лицо было мертвенно спокойным, неживым, ласковым

«Вы бы попробовали заснуть, а то, я боюсь, опять жар начнётся» и опять холодной, нежной рукой едва коснулась лба

Сергей Павлович чувствовал усталость, будто после тяжёлого напряжения. Закрыл глаза, задремал, чувствуя что она ещё не уходит, успокаивает, баюкает

Через три дня Сергею Павловичу разрешили вставать с кровати и выходить на зелёную лужайку перед лазаретом. Это были ленивые, радостные дни. Он чувствовал ещё слабость, от солнца быстро уставал, опять ложился, читал с необычайным жаром роман Дюма без конца и начала; переговаривался с лежащими рядом, тоже выздоравливающими, солдатами, или лежал просто без мыслей, радуясь всему — лучу солнца в окне палатки, чаю, который разносили сиделки, собственному блаженному спокойствию

По вечерам, лёжа в кроватях, долго и тихо разговаривали с соседом. Он был немолодой бородатый, тоже всему радовался: чистому белью, пище, отдыху. Сергей Павлович уже знал точно всех членов его семьи, сколько у него было коров, лошадей. В свою очередь рассказывал ему про себя, рассказывал о том, о чём может быть, никому бы не сказал, а тот, слушая вздыхал и говорил задумчиво:
«Почему же вы всё нехорошо так живёте, и себя и других затрудняете? Разве это легко. У нас, конечно, темнота, и часто злоба одолевает. И бьёшь иной раз бабу, без вины, с досады, а всё таки так то у нас не бывает. И скажите вы мне, какой же толк, если так жить, ни себе, ни другим радости. Нет, надо как нибудь по иному

Сергей Павлович слушал рассудительные слова и сам думал, что надо как нибудь по иному, но как? Чем заполнить душу? Ну хорошо, с Анной всё кончено, хотя разве они не любили друг друга, разве им не было так хорошо вместе