Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Дорога слегка подсохла, вместо жидкой грязи образовались затвердевшие, глубокие колеи, по которым трясло нещадно. Сергей Павлович полулежал на дне телеги, решив не обращать внимания на тряску и ямы, в которые проваливалось то два колеса, то три, то все четыре. Он смотрел на нежное нежное, умилительное, голубое небо, будто фарфоровое, лишь слегка подкрашенное розовыми отблесками заката; поля чёрные, жирные, печальные, лесок прозрачный, голый, мёртвый ещё

Была в душе печаль и тихая радость и смутное ожидание весеннее

Матвей, оборачиваясь, блестя белыми, крепкими зубами, рассказывал что то безостановочно и весело.
«Заболтался я ваше благородие, с войной-то, прежде до Торжка доехать и то год разговоры идут, сборы, а теперь везде побывал, Галицию видел, на Кавказе был. Господи Боже мой, сколько городов, и везде люди, везде жизнь своя, а мы прежде думали — деревня, Торжок — да и свету конец. Просвещения много и научения война принесла, я уж и по польскому и по австрийскому теперь изъясниться могу мало-мало, но зато и от работы люди отбились. Конечно, жизнь нелёгкая, к примеру поход — идёшь, все ноги сотрёшь, не пимши, не емши иной раз сутки, а потом месяц другой раз стоишь на постах, жизнь безработная, кашевару забота накормить, а ты себе спи, ешь, да гуляй. А всё же за сердце иногда схватит, повидать бы хозяйство, лошадей своих, коров, жену, ребятишек. А только в деревне я не желаю больше жить, ежели Бог живым выведет, в городах жизнь любопытнее и со смыслом никогда в городе не пропадёшь»

Он говорил ещё долго, мечтал о будущем, ветром слова относило, да Сергей Павлович почти и не слушал; от весеннего вечера разнеженность охватила, мысли смутные и случайные обрывались, когда слишком резко встряхивало на глубокой колдобине

Потом опять думал о делах, о сене, об интенданте, который будет стараться как нибудь объегорить и которого со своей стороны тоже нужно половчее обойти, потом вдруг вспомнил письмо Анны, представлял явно, как, нагнувшись над столом в спальне, писала она это печальное, прощальное письмо и может быть закат за Фонтанкой был так же нежен и жалостлив, а она, одинокая, грустная, старалась писать ровными строчками, чтобы не выдать своего волнения

«Глядите-ка, ваше благородие, глядите-ка» с любопытством и страхом задирал голову к небу Матвей. «Ведь немец»

Лёгкое стрекотанье кузнечика раздавалось, едва в голубизне можно было разглядеть лёгкую точку

Ударило где то глухо. Пушистый дымок причудливыми колечками разошёлся по голубому фаянсу неба, ещё и ещё раз; как лёгкая, прозрачная стая, сплетались облачка разрывов

А кузнечик трепетал и потрескивал беззаботно и будто весело. Была в этом состязании какая-то грация, казалось, что всё это доставляет всем участникам боя только радость

Попрыгав, порезвившись, кузнечик нырнул, будто подразнил и, снова вспорхнув, быстро и легко пошёл туда, где за синевший на горизонте лес падало, кровавым пламенем озаряя голубой фаянс неба, ликующее и манящее несбыточными надеждами солнце

Незаметно выбрались на шоссе, и Матвей погнал лошадей; по камням затрясло невыносимо, думать уже было ни о чём невозможно, только хвататься за края телеги и спасаться от жестоких ударов то в спину, то в бок, то в голову

Когда, наконец, пытка кончилась и Матвей не без лихости осадил лошадей у крыльца склада, расправив все суставы с облегчением, отбросив все мысли дорожные, Сергей Павлович сразу как-то вспомнил всё, что нужно с кем переговорить, что узнать, что достать