Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Владимир Петрович опять оживлённо и блестяще болтал, иногда несколько двухмысленно; они шли под руку, как два добрых товарища, связанных дружбой, полным доверием, какими то маленькими любовными тайнами

Сергей Павлович давно не чувствовал себя таким беспечным и легкомысленным

Они свернули в узенький переулочек и сразу стало тихо, сумеречно. Приземистые особняки с просторными, снегом заваленными, дворами, за деревянною решоткой зелёненькая, покосившаяся церковка, закат пламенный — всё напоминало какую то уютную, далёкую провинцию

Поколесив по переулкам, они простились у ворот дома, не без труда разысканного. Сергей Павлович почему то не сказал, к кому он идёт, впрочем Владимир Петрович и не спрашивал. Сделав прощальный жест рукой, он крикнул, когда Сергей Павлович уже шёл по двору: «Если не трудно, потелефонируйте во всяком случае мне. Хотя предупреждаю — в Москве всякие случаи возможны»

Сергей Павлович довольно долго звонил у зелёной двери одноэтажного небольшого дома

Наконец дверь открыла маленькая девочка в тёмном ситцевом платье, держащая в руке задуваемую ветром свечку в тяжёлом медном подсвечнике

«Вам Нину Георгиевну»? спросила девочка тоненьким голосом и почему то испуганно посмотрела на Сергея Павловича.
«Госпожу Ручьеву» ответил нерешительно Сергей Павлович.
«Пожалуйста»

Девочка провела его по длинному, заставленному шкапами корридору и тихонечко постучала в дверь, пропищала.
«Нина Георгиевна, к вам».
3а дверью раздался голос, опять такой странно знакомый и чужой:
«Войдите»

Комната большая, тесно заставленная, окна закрыты ставнями, на лампе тёмный бисерный абажур

Теплом жарко натопленной печки и духами незнакомыми, слегка раздражающими, пахнуло на Сергея Павловича

Нина Георгиевна стояла посреди комнаты, вся в чёрном, будто давеча на сцене. Лицо было в тени, только глаза огромные, обречённые, поблёскивали

Была чем то смущена, взволнована, как утром, когда её бранил режиссёр. Робко сказала:
«Садитесь пожалуйста»

Сергей Павлович потирал руки, хотя не было совсем холодно, какие то пустые, незначительные слова говорили

Она показалась ему ещё моложе, почти девочкой, так лет восемнадцати. Было странное и немножко неприятное чувство. Совсем чужая, незнакомая и вместе с тем овал лица, глаза вспыхивающие, голос ломающийся — ведь это его героиня, женщина, которую он целовал, заставил плакать, задыхаться, может быть умереть

На столике стояли две чашки, печенье — она ждала его. Ещё входя, Сергей Павлович заметил на кресле развёрнутый томик своих рассказов

Будто в первый раз ощутил Сергей Павлович всю странность этой магической власти под чужими, неведомыми душами

С большим трудом преодолевая смущение, медленно заговорила Нина Георгиевна

«Я очень волновалась. Это моя первая большая роль. Очень многое, если не всё в жизни зависит от этого спектакля. Часто я думала о вас, видела ваши карточки, но почему то совсем иным представляла. Иногда мне казалось, что, как это не дико, вас вовсе не существует, что это только мой сон и вы, и ваша пьеса и то, что я буду играть в ней. А сегодня, когда я узнала, что вы в театре, мне было так трудно, невыносимо»…
«Почему ж?» спросил Сергей Павлович слегка обиженный.
«Я не знаю, мне казалось невозможным встретить того, который написал всё то, что будто я сама выдумала, сама пережила».
Она смешалась, и лёгкий румянец выступил на смуглых щеках неровными пятнами.
«Эго очень глупо, то, что попрошу, может быть навязчиво, но ведь и вам важен этот спектакль. Может быть вы поможете мне, спасёте меня».
«Охотно, если смогу что-нибудь сделать».
«Вы уже сделали очень важное» — вдруг неожиданно улыбнулась она как то торжествующе — «Вы пришли ко мне. Мне необходимо было вас видеть, узнать, привыкнуть, что вы существуете. Тогда я не буду так волноваться и мучиться. А потом мне бы хотелось, чтобы вы прочли со мной эту сцену. Никаких указаний не нужно. Просто, только слышать ваш голос, ваши интонации и тогда я всё пойму до конца. И может быть сумею, сумею сделать то, что нужно»