Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Иногда он пробовал понять причины этого. Жалел ли он Анну? хотел ли он чего-нибудь несбыточного? Но ни один вопрос не рождал в душе ничего. Никаких желаний, мыслей, сожалений. И может быть это было самое мучительное, самое непереносимое

Дня через три тот же торжественно-укоризненный женский голос по телефону передал, что Сергей Павлович может видеть Анну перед её отъездом в Финляндию, но не более получаса

Сергей Павлович поехал на Моховую где жили родственники Анны; ничего, кроме духоты и тяжёлой скуки, он не испытывал перед этим странным свиданием с женою. Ничего, будто всё закаменело в нём

Анна сидела в кресле в большой, незнакомой комнате, она казалась такой маленькой, задумчивой, незнакомой

«Сегодня еду» сказала она и как то сконфуженно улыбнулась.
«Да, да, тебе необходимо отдохнуть» Сергей Павлович старался сделать сосредоточенное и печальное лицо
«А ты может быть поедешь всётаки заграницу. Ведь тебе так хотелось в Италию. Мы все так устали, так нужно отдохнуть. Только вот вещи как ты соберёшь. Впрочем Даша тебе всё сделает. А ей ты заплати вперёд за лето. Она останется на квартире»

Анна говорила ещё долго о домашних делах, всё помнила, всё сообразила, а взгляд её был какой-то испуганный, недоумевающий

В дверь постучали, вошла сухая дама с жёлтым надменным лицом. Сергея Павловича не заметила, будто никого в комнате и не было

«Аннет, ты наверно устала, тебе вредно так много говорить»

Сергей Павлович встал, молча поцеловал руку Анны

Она сказала, смотря куда-то в окно рассеянно:
«Пиши иногда, хоть открытки, свой адрес сообщай».
«Непременно»

Анна хотела ещё что-то сказать, но под взглядом дамы только вздохнула и губы слегка задрожали. Впрочем она была совсем спокойна, только усталая

Сергей Павлович поторопился уйти, хотелось, чтобы скорее кончилось это свидание, хотя особенно оно не расстроило его, не нарушило той тупой пустоты, которая была в душе

Через неделю он тоже уехал заграницу

Вокзальная суматоха, пересадки, таможня, вагон-ресторан, всё это несколько развлекало его. Но в Берлине было ещё жарче, чем в Петербурге, и тоскливее гораздо. Ему всё не нравилось и безвкусные улицы, и еда тяжёлая, и назойливый шум трамваев

Красные обои, огромная с перинами кровать, блестящие плевательницы и пепельницы, натёртый глянец паркета — вся комната в солидном пансионе доводили его почти до физической тошноты

А на улицах и площадях эта самодовольная, весёлая толпа, звуки речи, хриплой и деревянно-растягиваемой, уже не тоску, а какой-то ужас заставляли переживать

Но уехать дальше, брать билет, узнавать маршрут, думать о багаже — это тоже казалось невыносимым. Швейцар как-то догадался предложить свои услуги относительно билета и всех хлопот

Сергей Павлович обрадовался как избавлению, и в ту же ночь уехал через Мюнхен прямо в Венецию

На Итальянской границе, когда в вагон вошли вместо чинных, манекенно аккуратных немецких кондукторов черномазые, красивые, бесцеремонно-весёлые итальянцы, заговорили быстро, засмеялись громко, показывая белые зубы, когда пахнуло специально итальянским запахом — луком, прованским маслом и ещё чем то остро-отвратительным, Сергей Павлович испытал давно забытую за это время радость успокоения

В Венеции он остановился в мрачном, сыром, напоминающем колодец, старом итальянском отеле, наполненном кухонным смрадом, постоянной беготнёй по тёмным корридорам, громкими криками и руганью

Сергей Павлович вспомнил, что в этом отеле пять лет тому назад пережил он самую страстную, необычайную и опьянительную из своих любвей — может быть потому, что это была первая