Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Не всё ли равно — любить-не любить?

Потом они возвращались в город. На воротах Петропавловской крепости нежно звенели куранты. Сырость пронизывала тело, от вина и влюблённости туманилась голова

Однажды мост был разведён. Сонный лодочник лениво грёб, сильные волны относили ялик. Всё было необычайно

Петропавловская крепость с башенками и острыми шпицами собора, колонны Биржи — каждая линия была так пронзительно отчётлива в этой сказочной, застывшей белизне

«Этого никогда нельзя позабыть» сказал Сергей Павлович, вдруг охваченный каким то почти жутким восторгом

«А когда ты забудешь меня — вспоминай эту белую ночь» сказала она с улыбкой, опустив руку в тёмную, почти чёрную воду.
«А ты думаешь?» спросил он.
«Конечно» она засмеялась без всякой боли.
«Конечно ты забудешь и меня, и…»
«Кого же ещё?»
«И Анну, ты будешь любить ещё многих быть может, и забудешь всех. Я не знаю что с тобою случится».
«Я не знал что ты умеешь предсказывать» засмеялся он, хотя его что-то заинтересовало и обожгло в её словах.
«Ты такой беспокойный. Чего то тебе нужно, но не только того, что могут дать слава, поцелуи, любовь. Я не знаю, чего ты хочешь? но ведь только от беспокойства ты со мной, чтобы утолить его, прогнать»

Он не возражал. Она помолчала, потом рукой, влажной от такой приятной речной свежести, она дотронулась до его руки

«А ведь вот сейчас всё таки любишь, любишь, любишь»

Он обнял её так порывисто, что ялик покачнулся, задремавший лодочник очнулся и сердито загрёб

Она, засмеявшись нежно, отстранилась слегка, и сказала по французски:
«Спокойствие, сударь»

И он чувствовал власть её над собой, странную, жуткую власть этих глаз, этих губ, ещё более ярких на побледневшем в белые сумерки лице

А потом он не бывал у ней несколько дней, лежал на диване, спустив шторы от солнца, читал случайно вынутую из книжного шкапа книгу, прислушивался, как осторожно шуршало платье Анны, ходившей по столовой

Даже когда он бывал дома, они встречались только за обедом, ужином и чаем

Вышло это как то совсем просто и легко, до обидности легко. Анна целый день была чем то занята, отыскала каких то родственников, где кто-то умирал и кто-то выходил замуж, что требовало большого её внимания и частого посещения, потом в каком то обществе её выбрали секретарём, ей беспрерывно звонили по телефону, приходили незнакомые люди, она ездила на собрания и куда то всегда спешила

Впрочем отношения были очень милые, ласковые, предупредительные. Сергею Павловичу даже слегка нравилось быть с ней таким любезным, иногда чуть чуть ухаживающим, внимательным, и чужим. О поездке в Италию как то не говорили, хотя два билета в международном вагоне он всё таки записал на поезд через три недели

Когда он ей сказал об этом за обедом, она кивнула головой.
«Ну, вот и отлично. Вы такой заботливый, Серенький. Билеты можно всегда и продать»

Было радостно и вместе горько, что всё жуткое сделалось таким простым и лёгким

А сейчас, сидя в номере Ручьевой, наблюдая, как со своими осторожными, кошачьими движениями она готовит на маленьком круглом столике бесшумно и ловко всё для чая, Сергей Павлович не вспомнил ни белой ночи на Неве, не думал об Анне, весь был наполнен какой-то мучительной расслабленностью, какой то беспокойной тоской, сжимающей сердце

Как всегда, Ручьева делала вид, что не замечает его состояния, улыбалась чему то своему, быть может тоже далёкому этой душной комнате, Сергею Павловичу, театру, куда через час ей нужно будет ехать, чтобы играть ту соблазнительную, трагическую героиню в чёрных шелках, которая уже больше не пленяла, не волновала его, даже не казалась ему близкой. Ведь он знал её теперь совсем иною, даже мало похожей на ту, что так таинственно поразила там, в Москве, в полутёмной зале первой репетиции