Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Сергей Павлович знал его давно, ещё в детских воспоминаниях видел его блестящим покорителем сердец, потом позднее бывал временами у него очень часто или, как теперь, месяцами не вспоминал даже о нём

В большом низком кабинете, сплошь заставленном книжными шкапами и тяжёлой старинной мебелью, пахло крепким английским табаком и розовым маслом. В углу горела лампадка перед мерцающими драгоценными ризами строгих икон, окна на двор были открыты и оттуда неслись дальние детские голоса

«Палочка выручалочка»…

Василий Васильевич сам достал из печки баночку варенья, мешочек с пастилой и изюмом, всё это уложил на маленьком столике у окна, умел сделать всё так, что казалось необычайно вкусно и соблазнительно

Свернув папироску Сергею Павловичу из своего английского табаку и сам закурив, он сел в кресло напротив и, помешивая ложечкой в стакане, сказал своим несколько глуховатым баском.
— «Прославляетесь. Я так и ждал. В вас есть все элементы для успеха и главное он вам не очень нужен. Ну, а после раны поправились видно, поправились совсем»

Сергею Павловичу было приятно, что не нужно ничего объяснять и рассказывать, видимо всё сам знал очень хорошо

Василий Васильевич спросил:
— «Ну что же, довольны этим сезоном? Всё таки первая слава всегда пленяет и восхищает. Да и вообще вы кажется эту зиму прожили блестяще, стали самым модным»

В его словах и улыбке ирония была такая мягкая, благожелательная, что Сергей Павлович тоже улыбнулся, и вместо ответа пожал плечами

Василий Васильевич пристально, уже без улыбки, глянул, на него поверх очков и пожевал губами

«Что похмелье переживаете, это бывает, на другой день после веселья на свет не смотрел бы, так всё тошно. Ну, это пройдёт»
«Боюсь, что не скоро и ненадолго, если и пройдёт» сказал Сергей Павлович тоже без улыбки

Лицо Василия Васильевича стало ещё более внимательным, серьёзным и ласковым.
— «Бывает и так — сказал он, — вдруг непереносимая тоска охватит, и как то до конца поймёшь, как не нужна, грешна и скучна вся эта наша суматоха. Вы ведь знаете, я многое испытал в жизни, много того, что казалось радостным и пленительным. Я не люблю исступлённого эстетизма — в этом тоже истерика, я не мог бы уйти от жизни, закрыть ставни от солнца, я совсем не хочу смерти, всё в жизни я люблю и принимаю, но мне нужно было как то иначе на всё посмотреть, всё почувствовать, стать проще, яснее и тише; об этом мечтает в глубине почти каждый, и долго это пустое тормошение, эта неопределённость всех чувств и желаний — всё это долго продолжаться не может, как то должно кончиться, но как — предсказывать не берусь. Ведь жители Содома и Гоморры за минуту не знали и не верили, что с ними случится. А вы чего? Что же не пьёте с вареньем то? У меня много новинок»

Он доставал книги в тяжёлых кожанных переплётах и; показывая их, с увлечением объявлял достоинство каждой. Было так приятно и успокоительно касаться толстых пожелтевших листов, украшенных кое где синими и голубыми застёжками тончайшего рисунка

Сергею Павловичу казалось, что уходит куда то далеко, далеко всё, что составляло его жизнь, что было желанным, радостным или мучающим

Когда сумерки окутали всё белым, прозрачным туманом, он простился с Василием Васильевичем, нанял извозчика и поехал в длинный путь по белым улицам домой

Анна сидела у него в кабинете и что то писала. Взглянув на него рассеянно через плечо, она сказала: «Сейчас» и продолжала писать письмо