Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Аникин и Сергей Павлович обходили и спрашивали раненых фамилии, адреса, нет-ли каких заявлений и просьб

Иные, горячась, принимались рассказывать подробности сегодняшнего боя. Один был из того полка, где вчера вечером был Сергей Павлович

«Дед то наш, полковник, как заорёт — вперёд — я даже вздрогнул, закарабкались по снегу и побежали. Страсть, что наших положили. А я добежал до самого окопа. Вижу, рыжий такой, в шапке, сидит, глаза выпучил со страху, я его как двину, он закатился, захрипел, руками мой штык хватает, а тут и меня как ожгло сбоку, я и сел. Чуть было наши не затоптали, бегут, орут, всякое понятие потеряли, хорошо ещё на сугроб заполз. Наши то пробежали, а я и пополз, да силы потерял, подобрали».
«А полковник то цел?» спросил Сергей Павлович.
«Кажись цел. Я когда полз уж, голос его кажись слышал. С кем то ругался»

Другой, совсем мальчик, бредил.
«Накажи ему, чтоб штанцы мои новые привёз беспременно, к празднику-то оборванцем мне што-ли гулять. И Дуньке скажи, ежели что, ничего не пожалею»…

Обойдя палату, вышли на свежий воздух. Лошади уже ждали, подымая осторожно уши на выстрелы

Выбежала Белкина; рукав белого халата был замазан слегка кровью, глаза горящие.
«Скажите дивизионному врачу, что я могу пропустить в сутки до тысячи. Если регулярная будет, конечно, эвакуация. Сама могу доставить на головной пункт не больше ста. Может быть вы двинете мне на помощь санитарный транспорт из Погореловки, у них работы сейчас мало».
«Ну, полно жадничать» сказал Аникин строго, «тысячи вы пропустить не можете. Это и персонал и раненых напрасно мучить. Довольно, если триста или пятьсот пропустите»

Белкина хотела энергично протестовать, но Аникин нетерпеливо махнул кучеру, чтобы трогал, и лошади шарахнулись по воде и грязи

«Это изумительная, святая жадность к работе. Я замечал только на войне. Каждому хочется захватить побольше, свыше сил, и ведь вполне бескорыстно. Доходит до анекдотов, доктора, особенно докторши, крали друг у друга раненых, обманом к себе увозили»

Канонада не стихала, но, привыкнув, можно было уже разговаривать

Штаб дивизии помещался в соседней деревне. У избы, к которой тянулись на кольях проволоки телефона, вылезли из саней. Вихрястый маленький офицер сказал, что начальник дивизии поехал на наблюдательный пункт, через десять минут вернётся. Вошли в тёмную, грязную избу. На столе были разложены карты, по ним ползали тараканы, в углу стояла походная складная кровать с резиновой надувной подушкой и чемодан жёлтой кожи. Такими необычайными казались эти вещи другой жизни в этой чёрной закопчённой избе

Телефонист за печкой принимал телефонограмму. Равнодушные доносились слова.
«Три линии окопов неприятеля… доношу в полку потери… захвачены пулемёты, пленные… повтори ка ещё раз, не разобрал. Подпись то чья? А как, Сергеев, обмундировочные вам уже выдали по новому?.. Нам… нам не выдавали ещё. Ну, желаю здравствовать»

Мусоля карандаш, телефонист переписывал телефонограмму, повторяя опять про себя.
«Убитых 200, раненых 450, позиции удержим до утра»

На дворе послышались громкие голоса. Низко сгибаясь у притолоки, в избу вошли молодой, очень красивый генерал с длинными пушистыми усами, Штулин и седенький, сморщенный доктор

Генерал видимо был доволен весенней, солнечной погодой, вообще всем был доволен. Он не мог сдержать широкой, ликующей улыбки. Похлопывая белой, выхоленной рукой по плечу доктора, он громко говорил:
«Всегда слишком мрачные мысли, Пётр Семёнович, слишком мрачные».
«Надо всё предусмотреть. Куда же мы денем раненых, если» — доктор был раздражён. Его раздражение передалось на секунду генералу, который сказал ему уже не дружеским, а начальственным тоном:
«В случае неудачи, раненых оставить с подходящим персоналом. Мне нужно сегодня иметь руки свободными. А ночью потрудитесь начать эвакуацию раненых на Минск и Полоцк. К утру всё очистить».
«Слушаюсь, если санитарные поезда будут поданы».
«Должны быть поданы. Не могу же я обо всём думать. Поезжайте в штаб корпуса, примите все меры. Ведь обо всём было говорено месяц назад. Господи Боже мой»…