Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Когда везли в закрытом автомобиле, бесконечной показалась мучительная дорога. Бросало из стороны в сторону, билась голова о металлическую пластинку. Казалось, не вынесет дороги, не переживёт

Потом вдруг совсем хорошо стало. Приятно холодили простыни, никто не беспокоил, не тормошил. На секунду увидел совсем близко лицо Белкиной, серьёзное, какое то важное, совсем незнакомое. Хотел улыбнуться, сказать что то, но закрыл глаза, забылся, успокоился

Так в полудремоте провёл он несколько дней; слышал голоса, иногда приоткрывал глаза, видел как сквозь туман белые полы халатов и лица Белкиной, сестёр Лины и Марии, Матрёну Ивановну с её бородавкой, но вслушиваться в слова не хотелось, разглядывать внимательно не было сил, так манило, так баюкало опять закрыть глаза, лежать неподвижно, небывалое блаженство равнодушного спокойствия испытывая

Как то ночью проснулся, спать больше вдруг не захотелось, тускло горел в конце палатки затемнённый фонарь. Показалось страшно душно. Медленно, как тень бестелесная, мелькнул белый халат

«Сестра» позвал Сергей Павлович, страшно ему сделалось чего то; показалось, что призрак скользнул, а не живой человек

Но она уже подошла, нагнулась, спросила заботливо:
«Пить хотите?»

Вдруг ему показалось, что это Анна; она так нежно склонялась над ним, с такой беспокойной заботливостью заглядывала в глаза. Острое что то кольнуло в сердце. Неужели никогда, никогда больше её не увидит

«Анна, Анна» прошептал так, вероятно, тревожно, что она нагнулась к нему ещё ближе.
«Не нужно волноваться. Успокойтесь»

В темноте глаза слегка вспыхивали, как у кошки. Лицо не было таким неподвижно мертвенным. Печальная ласковость была в лице. Голос звучал так нежно.
«Не нужно ничего вспоминать, не нужно печалиться. Всё хорошо будет».
«Всё хорошо будет» повторил послушно Сергей Павлович. Вдруг вспомнил, узнал. Нет, это не Анна.
«Это вы, сестра Мария?»
«Да, я сегодня дежурю».
«Я рад». Сам не зная почему, сказал и почувствовал, что правда рад, что не совсем один он, в этой душной палате, что какая то близкая она, ласковая.
«Вам лучше сегодня и жара почти нет» сказала, прохладной, нежной рукой скользнув по лбу.
«А что со мной было?»
«Сначала думали, что тиф. Хорошо, что доктор не позволила вас всё-таки в тифозную палату положить. Но оказалось, что не тиф, а просто так, инфлюэнция. Скоро поправитесь»

Сергею Павловичу вдруг совсем не захотелось скорей поправляться. Так сладко, безмятежно было без воли, без мыслей, лежать неподвижно, покорно отдаваться ласкам жара. А опять вставать, говорить двигаться, думать — совсем не казалось привлекательным. И никто так заботливо-нежно не будет склоняться, ласково заглядывать в глаза, касаться лба рукой. Страшной показалась одинокая, холодная жизнь

«Вы настоящая сестра милосердия. Умеете без слов утешить» сказал несколько неожиданно и сам почему-то смутился. Все мысли были уже как будто ясные, но иногда неожиданные, и потом не мог как то различить, когда думать про себя, молча, когда произносить слова.
«Большой, печальный опыт» ответила она, слегка опуская голову. Показалось, что тень какая то пробежала по лицу.
«Нет не только опыт. Вы совсем иная, чего я никогда не встречал, будто неживая. Ведь вот святые мученики — они тоже были будто уже ушедшие от жизни, потому так легко переносили все лишения, подвиги, смерть. Им жизнь просто ненужна была. Вы или притворяетесь, или действительно вы такая, непохожая, ушедшая от жизни, только тогда для чего же здесь, на войне, ведь здесь все за жизнь борются и для жизни, а вам какое же дело? Не всё ли равно вам? Мне иногда страшно, когда я смотрю на вас»