Сергей Абрамович Ауслендер. Видения жизни

Он чувствовал запах пудры, белил, краски, этот запах пьянил, кружил голову; он касался шелестящего шёлка её платья, он обнимал её, и понимал только одно, что вся неопределённая тяжесть, все сомнения, все колебания уплывают, тают, сжигаемые пламенем яростным и новым

Не нужно было никаких слов, вопросов, ответов, только целовать эти красивые губы, обнимать это гибкое, покорное тело, поднимать глаза, и встречать взгляд затуманенный, мерцающий томным блеском

Без слов же вдруг отстранилась она и убежала, будто исчезла, будто ничего и не было

<…> Сергея Павловича опять вызывали. Он кланялся, улыбался, радовался, что наконец всё это кончилось, и в душе была тревожная радость, и голова кружилась совсем уж не от коньяка и волнения

После спектакля позвонил по телефону Анне. Так почему то было волнительно радостно, что вполне искренно говорил ей:
«Всё хорошо было, очень хорошо. Я очень счастлив»

Она поверила его взволнованному, весёлому голосу и сама радовалась, ещё раз просила веселиться, домой не торопиться, о ней не думать

Из театра вышли все вместе шумной гурьбой. Кажется Ручьева сама подошла к нему — во всяком случае шли рядом. Падал мокрый снежок, ноги скользили, извозчиков не было, но было очень весело. Так громко все смеялись, так оживлённо разговаривали, что городовые поглядывали подозрительно

Сергей Павлович не видел её лица под вуалью, но когда касался её руки, помогая перейти дорогу, чувствовал, что это не сон, что все сомнения, загадки уже решены

Уже входя в тёмный двор, в глубине которого помещался знаменитый подвал, она, нагнувшись к его плечу, прошептала едва слышно:
«Я так долго ждала тебя, но я знала, знала уже давно»

В подвале было душно, многолюдно и слегка безобразно. Новоприбывших встретили шумно, слишком шумно

<…> мужчины, дамы что-то кричали Сергею Павловичу, когда конферансье шутливо объявил приход автора с его труппой. Кто-то тянулся с бокалом, кто-то целовал, на стенах невыносимо яркие птицы, женщины, {африканцы} и дети казалось тоже приветствовали его

Не без труда всё несколько успокоилось, и компании удалось разместиться за круглым почётным столом. Сергей Павлович улыбался, чокался, пил, ел отбивную котлету и ему казалось всё весёлым, немного жутким бредом

Ручьева сидела напротив. На ней было лиловатое, сильно открытое платье. Она была необычайно оживлена, смеялась чему-то нескромному, что говорил ей сидевший с ней рядом герой, уже, совсем опьяневший, беспрестанно целующий ей руки, но почти каждую секунду Сергей Павлович чувствовал её блестящий взгляд на себе, и сам, любезно улыбаясь сидевшей с ним главной актрисе, уже не стараясь что-нибудь скрывать или изменить, смотрел только на неё, в её глаза, на её губы, шею, плечи, волосы, непокорно выбивающиеся из под тонкого золотого обруча

«Милый автор, что с вами, вы необычайны, вы влюбились», говорила главная актриса, несколько обиженно улыбаясь тонкими, злыми губами.
«Я любовников счастливых узнаю по их глазам» тянулся с бокалом жеманный любовник.
«И я знаю, в кого», опять улыбалась актриса <…>

Казалось, что все уже узнали это. Неопределённо улыбались, неопределённо намекали, будто все были этому рады

«Ну, против автора и я не посмею», через стол тянулся к нему, пьяно-добродушно ухмыляясь, герой. «Выпьем, Серёжка, ты мой золотой. Пей, да дело разумей. А Ниночка у нас»…