Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

<…>

Бедная мать моя, узнав <…> что я всё более и более запутывался в своих делах, решилась, не смотря на свои года, предпринять томительное путешествие в Россию и подвергнуться суровости климата, от которого давно отвыкла, чтобы помочь мне своими оставшимися средствами и затем уговорить меня ехать с женою и с нею во Флоренцию. Она выехала в коляске, без горничной, сопровождаемая верною до смерти компаньонкою Екатериною Ивановною Леруа и своим лакеем Джиованни Консилио, находившимся при ней с первых годов семейного нашего переселения во Флоренцию <…>

<…> Прошло уже тому более 30 лет, но я как будто бы теперь вижу её волнение и дрожь, её глаза с ручьями слез, когда я выпрыгнул из кареты к ней на шею; и как после сего она вглядывалась пристально в моё лицо, чтобы подметить, последовала ли в нем перемена. Я сам дрожал и плакал. Повторяю, я горячо любил свою мать, хотя омрачал всю почти её долговременную жизнь сознательно, а впоследствии против своей воли, от расстройства моих дел. После матери на шею бросилась мне Катинька (как мы с детства её звали) Леруа, с нею-же связаны были ранние мои детские воспоминания; за нею пришла очередь верного слуги Джиованни Консилио. Кстати скажу, что привязчивость к своим господам, а от них ко всем прочим членам их семейства, составляет отличительную черту всех вообще Итальянских, но в особенности Флорентинских слуг*
[* Этот Консилио, тип старых семейных слуг бывалых времён, жив по сю пору, на пенсии по духовному завещанию матери моей. Он до того был ещё бодр во время последней моей поездки в Италию, зимою с 1862 на 1863 год, что в месячное моё пребывание в Ницце он был у меня камердинером. Понятно, что я обращался с ним более как с старым компанионом, чем со слугою, и сажал его рядом с собою]

<…>

Мать моя назначила наш отъезд за границу во второй половине Августа {1836} <…>

<…> для сопровождения жены за границу я заблаговременно выписал из Порзней Знаменскую дворовую девушку Елену Шумаеву, более степенных лет, уже находившуюся при моей жене со времени её детства и остающуюся по сю пору неразлучною при ней <…> Эта Елена Андреевна вынянчила обоих моих детей, и ныне, в старости, представляет редкий сохранившийся тип прислуги старого закала, сроднившейся с радостями и печалями своих господ как бы с собственными <…>

Тронулись мы из Киева в конце Августа чрез Бердичев <…> Ехали мы в двух экипажах, как в предыдущем году из Тепловки в Таганчу: мать моя с Е.И. Леруа в её коляске, а я с женою в нашей карете, с тою лишь разницею, что я переселился на задние козлы, так как в интересном положении жены моей ей сподручнее было иметь при себе свою горничную, а мне свободнее было курить там, чем сидя в карете. Этот порядок не изменялся во весь путь до Флоренции

<…>

Из Львова мы поехали в Карлсбад, где мой брат тогда находился со своим семейством и куда он часто езжал лечиться от расстройства печени <…>

Отъезд наш из Карлсбада был ускорен по случаю полученного известия о смерти в г. Кремоне князя Видони, мужа меньшой моей сестры Елены Дмитриевны. Компания наша разделилась на два поезда. Мать моя с графинею Авророю Осиповною и её двумя дочерьми, графинями Анною и Марианною Петровными, и с Екатериною Ивановною Леруа отправились вперёд, не останавливаясь ночевать нигде. (Мать моя почти до своей кончины не знавала усталости в дороге). Такого ускоренного путешествия я всегда старался избегать и потому весьма был рад, что, по причине беременности моей жены и малолетства двух моих племянников, мы с братом составили особенное отделение неспешного поезда в двух экипажах с ночлегами и всем возможным комфортом. Меньшой из братниных детей, Джой (Английская переделка имени Осипа), прелестный и много обещавший ребёнок, очень полюбил жену мою, и его пересаживали иногда в карету к ней. Проезжая чрез Баварию, мы остановились, где-то по дороге, осмотреть какую-то замечательную церковь (Католическую), где были между прочим мощи — скелеты двух святых, одним из коих был, помнится мне, святой Виктор; мощи эти стояли на ногах, в какой-то странной позе, под большими стеклянными колпаками, чтó составляло одну из причудливостей, свойственных Римской только церкви и не внушающих чувства благоговения к останками Божиих угодников. Зрелище это до того перепугало малютку Джоя, что он бросился к жене моей с словами: «Не правда ли, тётенька, что ты никогда не будешь святою?» (N’est ce pas, chère tante, que tu ne sera jamais sainte) <…>