Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Весть, дошедшая тогда до нас, о помолвке великой княжны Марии Николаевны с принцем Максимилианом Лейхтенбергским возбудила в Иване Петровиче и в некоторых из Русских людей чувство негодования, понятное весьма: ибо принц Евгений (Богарнé) числился ничем более, как одним из медиатизованных Немецких принцев, и то потому только, что был женат на дочери Баварского короля. Сообразно с этим, соотечественники наши находили, что если сын такого рода принца удостоен руки дочери Русского Царя, то любой из дворянских-княжеских родов (некогда владетельных) мог бы претендовать на подобную же честь

После Ивана Петровича, замечательнейшею в своём роде из Русских особ была во Флоренции Мавра Егоровна Быховец, рождённая Крюкова, женщина оригинальная в физическом и нравственном отношениях. Начнём с её наружного вида. Она стригла седые, но густые свои волосы в кружок «à la moujik», носила мужскую широкополую (кажется, белую) шляпу и у себя дома не выпускала почти из рук длинного, черешневого чубука и трубки с Жуковым табаком. Ей было тогда, повидимому, за 50 лет; сложения была тучного, с двойным подбородком, тонким правильным с горбом носом и держала голову откинуто назад, как бы от привычки повелевать, чтó и действительно, если верить молве, было ей привычно в отношении к покойному её супругу, Степану Антиповичу, и вообще, осанкою и даже профилем, она напоминала отчасти портреты Екатерины II-ой. Состояние её было довольно значительное, но таже злословная молва гласила, якобы оно небезукоризненно было приобретено во время управления ею Нижегородской губернии, номинальным губернатором коей был некогда её супруг. Я слышал от его племянника, Григория Андреевича Быховца, что дядя его пользовался особым к нему расположением великой княгини Екатерины Павловны, по ходатайству или даже по рекомендации коей поручено было ему в 1815 и 1816 годах разобрать и привести в порядок все дела, оставшиеся по кончине принца Ольденбурского, для чего отведено было С.А. Быховцу в Аничковом дворце помещение с назначением в подмогу ему чиновников. Позднее он впал в идиотизм и в этом положении умер и погребён в своём имении, Тарусского уезда, в с. Истомине*. Как бы то ни было, но Мавра Егоровна, по смерти своего мужа, завещавшего ей всё своё имение (оно было благоприобретённое), щедро поступила с его племянником, вышесказанным Григорием Андреевичем, коему передала с. Истомино с деревнями, всего около 800 душ. И даже много позднее, когда Григорий Андреевич лишился всего своего состояния чрез неудачные спекуляции, она призрела многочисленное его семейство, четырёх из его дочерей поместила в институт и одновременно положила в сохранную казну на имя каждой из них по 2000 р. сер., до их совершеннолетия, а матери их, много перестрадавшей и достойнейшей Наталии Федоровне**, передала, купчею на её имя крепостию, деревню во 100 душ с водяною мельницею, в Тарусском же уезде. Таковы были светлые стороны покойной Мавры Егоровны; очень же тёмных не было, а были лишь человеческие слабости, из коих первенствовало скряжничество в мелочных расходах (lésinerie), много повредившее ей в заграничных отелях. Кроме того она подвержена была склонности к рому, и эта несчастная привычка сделалась под конец ежедневною для неё потребностию. Во всём остальном Мавра Егоровна была практичная и деловая барыня, палата природного ума, и одна особа, долго находившаяся при ней, говорила мне, что многие из посторонних лиц приходили к ней в Москве совещаться по своим делам. По французски она не говорила, да и очевидно было, что умственным своим развитием она обязана была самой себе. Она имела привычку говорить ты всем мало-мальски знакомым ей людям обоего пола, которые приходились ей по сердцу, и высказывала им без обиняков в глаза всё, чтò не нравилось ей в их действиях. Тут уже она совершенно расходилась с Мятлевской Курдюковой.
[* Имение это ныне принадлежит малолетним детям умершей г-жи Бологовской, рождённой Васильчиковой]
[** Урождённой Воронцовой и умершей осенью 1866 года. Когда муж её лишился всего своего имения, а меньшие дочери поступили в институт, то Мавра Егоровна взяла её и старших её дочерей к себе в дом в Москве, где они жили до смерти тётки]