Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

В обзоре Флорентинского общества я мало говорил о графине Элеоноре Ненчини, потому что она не выезжала в свет, но не по причине преклонных лет, а потому что имела свой домашний кружок близких знакомых, преимущественно из мужчин. Впрочем, у нас в доме она бывала довольно часто. Слывшая когда-то красавицею, графиня Ненчини была ещё в конце 30-х годов удивительно моложава и привлекательна, хотя уже «на дурном покате» (on the wrong side, как говорят Англичане), пятидесяти лет. Привлекательность эта исчезала, к сожалению, как только она прерывала молчание, но не потому, что ей не доставало ума, или чтобы речь её была нестройною, а по причине крикливой и вместе с тем, сиповатой интонации голоса, потрясавшей нервы слушателей*. Не будь этого, её можно было бы причислить к любезнейшим женщинам и по обращению, и по сердечной доброте, чтò по-французски называют «bienveillante pour chacun» [доброжелательная ко всякому (e.n.)]. Она была близка с семейством Ивана Матвеевича Муравьёва-Апостола, долго нанимавшего верхний этаж её палацца, на улице Сан-Галло, фасад коего приписывался, как архитектурная редкость, Рафаэлю. Дворец этот прежде принадлежал знаменитому Флорентинскому роду маркизов Пандольфини, коих графиня Ненчини была последнею отраслью. Добавлю, что она осталась известною в летописях садоводства от произрастения в её заведении новой разновидности камелии, названной в каталогах её именем
[* Говорено, кажется, было мною, что когда я был ещё мальчиком 12-14 лет, то она нередко бывала у нас в вилле Пальмиери, с обеими дочерьми, немного старшими меня. Старшая из них Александрина умерла, не достигши, кажется, 20-ти лет; а меньшая Паолина, вышедшая за маркиза Джузеппе Пуччи (путешествовавшего по России в 1818 и 1819 годах), разъехалась с ним и впоследствии вышла за г-на Хитрово, сына тогдашнего государственного контролёра, и поселилась в Петербурге, где я её видал в 1845 году]

Рассказ приближается ныне к той эпохе моей жизни, которую назвать можно «le commencement de la fin» (начало конца); но падение было медленное, и окончательное крушение последовало лишь весною 1849 года

Поверенный мой Леон Капенштейн известил меня весною 1839-го года, что он приступает к гигантскому коммерческому предприятию, имеющему-де сразу поправить все запутанные мои дела, а именно к постройке временного городка, со всеми возможными удобствами, по случаю предполагаемых военных манёвров на Бородинском поле, в воспоминание славной битвы 1812 года, куда, кроме присутствия Государя и всей царской фамилии, имели быть приглашены высокопоставленные многие особы из ветеранов знаменитой той эпохи и аккредитованный при нашем дворе дипломатический корпус. Для бóльшего удобства в действиях по сему предприятию, Леон просил меня переменить старую данную мною ему доверенность (да и срок таковой приближался, помнится мне, к концу) на новую, с добавлением, что я предоставляю ему право, в случае нужды, записать меня в купцы по 1-й гильдии и кредитоваться на правах оной. (Прошу обратить особенное внимание на это обстоятельство, сделавшееся единственною причиною моего разорения). Я немедленно исполнил новое это Леоново требование и тут не заслуживал вполне упрёка в легкомыслии и излишней к нему доверчивости, потому что (к стыду однакоже моему), не ведал я, что этою цидулкою я уполномочивал его занимать, под мою гарантию, до миллиона рублей (хотя ассигнациями), и я оставался вполне спокоен, что свыше ограничения по прежней моей доверенности цифрою займа в 40 или 60 т. рублей ассигн. (но никак не более) он не мог совершать новых займов. Касательно же предположения о записи меня по 1-й гильдии, я думал, что оно относилось ко вновь заведённой им у меня в селе Порзнях фабрике Фландрского холста и равентуха для выгодного его сбыта по комиссариатским поставкам. Не ослепляясь и не давая полной веры соображениям Леона обогатить мена в один миг, я не рисковал (казалось мне) ничем, совершая эту вторую доверенность, где подтверждалось, на всякий случай, ограничение по заёмным письмам в прежнем их размере. Впоследствии только я узнал, что предосторожность эта ни к чему не вела: она была в некотором роде противоречием со смыслом обширного кредита на правах 1-й гильдии; но противоречие и самое значение фактически уничтожались по силе и смыслу дополнительного уполномочия. В этой лишь маскировке, имевшей целью продлить моё заблуждение, виню я Леона; но повторяю, как я говорил и прежде, что злого замысла у него не было никакого: он находился под обычною ему галлюцинациею манившего его почти-что под рукою миллиона, и что когда-нибудь да попадёт же он на золотую для моих и его интересов руду. Между превратных его понятий о комерческом кредите было, что он воображал, будто от того только, что его часто будут видеть на Московской Ильинской бирже в числе прочего комерсантского люда, его кредит возвысится. Однажды (в начале 40-х годов) он сказал мне: «я теперь с биржи не схожу». Кстати добавлю (это я впоследствии узнал за верное), что инициатива этой подложной уловки принадлежала не ему, а одному из окружавших его советчиков-законников Еврейского происхождения