Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

В Лукке, когда князь Голицын обозревал дворцовую картинную галлерею тамошнего герцога, в дверях зала показался один из герцогских камергеров, или его церемониймейстер, старик маркиз Чезарино Трента, хорошо мне знакомый, как обычный посетитель салона маркизы Вирджинии Бочеллы. Когда я ему отрапортовал, что он имеет честь видеть пред собою Московского царского наместника (для пущей важности я назвал князя, признаюсь, вице-императором), то титул этот до того поразил Лукского царедворца, что он от порога до середины зала подходил к князю с беспрерывными поклонами. Да и действительно, фигура тогдашнего Московского генерал-губернатора была и величава, и привлекательна, и трудно было бы вообразить себе наместника более пригожей наружности. Я упустил сказать, где следовало, что во время зимнего в Риме пребывания Наследника, князь Дмитрий Владимирович находился временным гофмаршалом при его высочестве, по случаю отбытия находившегося при нем, князя Ливена. На обратном его пути чрез Флоренцию, где князь Голицын часто бывал у матери моей, старой своею знакомой, он рассказывал ей, как забавлял Великого Князя Римский карнавальный обычай бросать фальшивые из мела конфекты в знакомых лиц, от чего одежда их вся кажется как бы мукою покрыта*. Он сказывал также, что Государь Николай Павлович не соглашается на его просьбу уволить его от занимаемого им места в Москве, по неимению будто бы никого в виду, кем заменить князя, и что князь указывал ему на родного племянника, т.е. на принца Петра Георгиевича Ольденбургского
[* Даровитый художник-аматёр г. Мясоедов (женатый на дочери ген. Солдейна) написал тогда по заказу Великого Князя картину Римского карнавала]

Княгиня Татьяна Васильевна рассказывала о куриозном с нею обхождении г. Потёмкина. Надо сказать, что между странностями этого нашего посланника, акредитованного одновременно при Тосканском и Римском дворах, было то, что он не отличался, кажется, особенным знанием Русского языка, или от продолжительного пребывания за границей сделался как бы полу-иностранцем. По окончании заутрени под Светлое Христово Воскресение в Римской нашей посольской церкви, Потёмкин весьма неловко стал приглашать всех, находившихся тут наших соотечественников разговеться у него, выражаясь будто бы словами: «пожалуйте ко мне на . . . . . . пасхалию, или как это зовётся у вас?» и вслед за тем, не обратив никакого внимания (может быть, в порыве растерянности) ни на княгиню, первую даму тамошнего Русского общества, ни на других дам, подхватил под руку попавшуюся ему женскую особу и повёл её к столу; эта особа оказалась горничною девушкою, чуть-ли не Мавры Егоровны Быховец. — В Лукке я расстался с Голицыными, продолжавшими обратный путь чрез Каррару и Геную. В Карраре князь Дмитрий Владимирович должен был остановиться для обозревания работ заказанных из тамошнего известного белого превосходного мрамора колонн для нового Георгиевского зала, строившегося после пожара Петербургского Зимнего дворца. Подряд этот был взят, как и позднее для нового Кремлёвского дворца, а также мраморов для строящегося в Москве собора Спаса, Иваном Великановым, когда-то крепостным человеком генерал-адъютанта князя Василия Сергеевича Трубецкого, отставшим от своего барина во Флоренции в начале 20-х годов*. Князь Голицын говорил мне, что в Генуе его ожидало свиданье с маркизом Паулуччи, тогда (т.е. в 1839-м г.) губернатором Генуезским. Я был очень тронут тем, что княгиня Татьяна Васильевна, на прощание, благословила меня. Когда я возвратился во Флоренцию, добрейшая моя мать изъявила живейшее удовольствие, что я сопровождал Голицыных, так как хотя сама она почти-что прервала прежние свои связи в России, но дорожила ими для меня
[* Впоследствии, этот Великанов поселился в пригородной Флорентинской своей вилле, приобрёл в Карраре свои каменоломни мраморов и в 1860 г. имел склад этого изделия в Петербурге]