Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Единственный раз, когда представился мне неожиданный случай лицезреть пресловутого, но скорбной для Русского гражданина памяти, князя Адама Чарторижского, был весною того 1839 года. Этот Польский вельможа, ранний друг Александра 1-го, не преминул посетить мою мать, по старому с нею знакомству в блестящую эпоху его жизни, в начале сего столетия. Мать моя представила меня, как следует всякой хозяйке дома, своему гостю; я с старательною аффектациею придал наивозможнейшую холодность моему поклону, с целью выразить этим патриотические свои чувства при встрече с одним из влиятельных лиц Польского мятежа 1831 года, хотя я этим рисковал быть сочтённым за невежу. (Кстати добавлю ради истины, что уже не раз случалось мне в семейном нашем кругу впадать в экзальтированную утрировку моего патриотизма, чтò было протестом против итальянизирования моей семьи). Впоследствии, в разговоре с матерью моею о князе Чарторижском, она правильно весьма выразилась, что его погубило честолюбие, чтò подтверждается его выходками во время Парижской эмиграционной его жизни, доходившими до абсурда, как, напр. (если верить молве) его фиктивным коронованием Польскою короною, каковая шутовская сцена разыграна будто была в его доме. По всему прочтённому мною о нем, относящемуся ко времени его фавора при переменчивом императоре Александре Павловиче, он вовсе не кажется мне ни государственным, ни особенно даровитым человеком; удивительна разве только настойчивость, с которою он проводил водворение польщизны в Виленском учебном округе, коего он долго был попечителем, каковую тенденцию разделял, впрочем, и сам император, введённый в заблуждение своим великодушием. Признаю также за этим Польским магнатом редкое искусство владеть пером и последовательность в убеждениях (политических) и ставлю ему в заслугу, что, не взирая на таковые естественные Поляку убеждения, он, на сколько могу судить, не был одним из подпольных конспираторов пред Ноябрьскими 1830-го года событиями, но примкнул лишь к делу, когда оно разыгралось. Слыхал я от достоверных довольно людей, что если бы при начальном образовании Польского Царства, наместником назначен был вместо автомата Зайончка (человека без аристократического значения) князь Чарторижский, жаждавший, как говорят, быть таковым, тогда не случилась бы катастрофа 1830 года. Впрочем, и это вопрос; ибо избегнуть её не иначе можно было бы, как удалением совершенно из края Константина Павловича, замашки коего много споспешествовали Польскому возмущению

В Мае, в летнюю уже Итальянскую пору года, возвратились из Рима князь Д.В. и княгиня Т.В. Голицыны с обоими сыновьями и с малолетнею внучкою княжною Т.Н. Долгоруковою. Пробыли они около двух недель во Флоренции, и я вызвался быть их чичероне для обозревания местных достопримечательностей, знакомых мне с детства, и сопровождал их также в Пизу, Ливорну и Лукку. В Пизе, где мы останавливались в отели «Дель-Уссаро» т.е. Гусара, князь Дмитрий Владимирович, облокотясь на открытое окно в ожидании подачи обеда, завёл со мною разговор, впечатлевшийся в моей памяти. Он начал расспросами о католицизме в моем семействе и, переходя постепенно к другим предметам, рассказывал, как он, ещё мальчиком, проходя с своим наставником чрез Бастильскую площадь во время первой Французской революции, в те самые минуты, когда Парижская чернь обрушилась на крепость, был вместе с чужестранцами принуждён принять участие в этом штурме и должен был переносить кое-какие вещи с одного места на другое. Когда он посетил со мною известный Пизанский «Кампо-Санто», мы встретили там знакомого князю по Риму Английского лорда Шрозбюри, и к моему удивлению князь пустился с ним в Английский разговор, и хотя выговор его на этом языке не был безупречен, но он объяснялся свободно. В Ливорне, при посещении тамошней Греческой церкви, где почиют останки моего родителя, князь выразил мне упрёк, что я и мой брат не перевезли их в Россию. Отчасти я заслуживал, может быть, таковой упрёк, но, судя ныне по результатам и отсутствию семейного гнёзда, решить не берусь, хуже или лучше, что отцовский прах остался на чужбине. Фамильного склепа или даже определённого кладбища семейство наше в России не имеет. Я не слыхал, чтобы отец наш назначал место, где желал быть похороненным, и если бы, вскоре по его кончине, брат мой и я решились перевезти его прах на родину, то выбрали бы, пожалуй, для того нашу слободу Бутурлиновку или Порзню, и это оказалось бы впоследствии прискорбным весьма обстоятельством, так как оба эти имения не принадлежат более нам. Остальное наше семейство приобрело себе, с разрешения папы, семейную усыпальницу в одной из каплиц Римской церкви «Il Gesù», принадлежащей Иезуитам, где я, с Божиею милостию, твёрдо уповаю не лечь