Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Итак, переночевав в г. Лукке, я поспел на следующий день, который был Воскресенье, к обедне в Мàрли*. Небольшое здание церкви, отдельно стоящее в живописном Английском парке, снаружи не имеет ничего напоминающего церковно-восточную обрядность, но во внутреннем его устройстве церковный чин строго выдержан в иконостасе и во всём прочем. Дом для священника и церковнослужителей находится при церкви. Священник был из униятов Австрийских Славянских западных провинций, с бородою и длинными волосами. Он был человек средних лет. Все служебные книги выписаны были из Московской синодальной типографии, но в них рукою самого владетельного герцога (как мне показывали) приписано было «и от сына» Славянскими буквами над печатным текстом в Символе веры. Литургия, по чину св. Златоуста, без всяких пропусков и при пении клиросных двух причетников, не отличалась, помнится мне, ничем от нашей. Упоминание на эктениях местного царствующего герцога не поражало постороннего слушателя своею странностью; но когда на большом выходе священник, помянув его святейшество папу Григория XVI, провозглашал затем благочестивейшего, самодержавнейшего, великого государя нашего герцога Лудовика Карловича (или подобное тому отчество) — и супругу его благочестивейшую государыню герцогиню Амалию (или Каролину Францевну или другое подобное имя), а далее, местное «христолюбивое воинство» (состоявшее всего из 700 солдат) трудно было не улыбнуться. Кроме меня в церкви никого не было. Прежняя славяномания герцога Лудовика видимо охладела, и устроенную им церковь он, как мне говорил священник, редко посещал. Бедный священнослужитель жил отшельником, и ничего общего не было между ним и окружавшим его Латинским духовенством, а ещё менее местными жителями. При встрече со мною, как с осеняющим себя одинаковым крёстным знамением, он забыл или не хотел обратить внимания, что я в глазах его схизматик, и крайне обрадованный моим посещением, пригласил меня после службы к себе в дом и радушно угощал меня. Таково уже чувство национальности, что оно заглушает даже религиозные предубеждения. Мы свободно понимали друг друга, хотя я говорил порусски, а он пославянски. Он сказывал мне, что очень скучает образом своей жизни
[* О богослужении в этой Славяно-униятской церкви, подробно было мною изложено в «Духовной Беседе» за 1867 год]

Впоследствии передано было мне, что славянофильство Лукского герцога относить можно в 1832 году, при возникновении Эллинского королевства, на которое он тогда возымел поползновение; но надежды его не сбылись. За этою маниею последовала новая, о подражании Русскому милитаризму, начавшаяся по следующему случаю

В некий, злосчастно-памятный для Лукского государственного бюджета день, вошла в голову Анатолию Николаевичу Демидову мысль презентовать герцогу Лудовику иллюминованное и роскошное издание мундиров всех Российских войск. Этого было достаточно, чтобы дать другое направление игривой фантазии Лукского принца, и он не замедлил приняться наряжать своих солдат точь в точь в такие же мундиры, как Русские, с разницею в том только, что мундиры были синие с серебром по фамильному его цвету, вместо зелёных. Но чтобы коллекция сделалась полною в натуре, пришлось ему создать нечто в роде войска вместо 150 или 200 людей, составлявших дотоле всю охранную стражу государства, и потому он цифру эту учетверил, разделив своё войско, как следует, на пехоту, кавалерию, артиллерию, инженеров, пионеров и проч. Таким образом цифра сделалась весьма чувствительною для его военного бюджета. Он нашёл ревностного себе помощника в лице бывшего прапорщика или поручика Французской службы графа де-ла-Рош-Пушéна, полный титул коего был «le comte Achille de la Roche Pouchain de la Roche-noir», воспитанника Сен-Сирского или Сомюрского кавалерийского училища, возведённого им (герцогом Лукским) в звание своего генерал-адъютанта и главнокомандующего всем его войском. В какое время и за какие подвиги импровизованный этот генерал попал в графы, мне неизвестно; знаю только, что его отец, коего помню в моем детстве во Флоренции, был некогда, как говорили там, интендантом в Наполеоновском войске, и по изгнании Французов из Италии поселился в купленном им доме, во Флоренции, рядом с казино Торреджиани, в улице, ведущей к Римским городским воротам, где и умер под именем генерала Пушéна, никогда не мечтав о графском титуле. Сановный его сын женился около этого времени на княжне Чарторижской (дочери или родственнице эмигранта князя Адама, не знаю), чем и приобрёл некоторую осанку и значение в аристократическом обществе. Из себя он был молодчина высокого роста, белокурый и белолицый с румяными щеками, и надо признаться, что генерал-адъютантский его мундир с толстыми серебрянными эксельбантами шёл к нему как нельзя лучше. Между герцогом Лукским и мною было сходство во вкусе окружать себя зверинцем из иностранного люда, но, конечно, в бóльших размерах, чем скромный мой Царскосельский и Варшавский зверинец. Камергером и интимным при нем лицем был некий Англичанин, по фамилии Кокрел, человек незнатного происхождения, но не возгордившийся своим фаворитизмом. Шталмейстером был упомянутый уже мною Немец барон Лёвенберг, человек во всех отношениях «comme il faut», а адъютантом или состоящим при его особе, но с военным званием, был молодой Австриец, фамилию коего я забыл. Знаменитый впоследствии Дёллер числился тогда также чем-то при его дворе. При собственной конюшне барона Лёвенберга был первоначально простой конюх из Англичан (groom), некто Гàрве (или Гèрве), понравившийся герцогу Лудовику до того, что, взяв этого конюха в услужение к себе, он постепенно начал возвышать своего фаворита, и когда, несколько лет позднее, он получил Пармское герцогство взамен Лукского, то этот Англичанин сделался там, как мне передавали, министром финансов. Главнокомандующий войсками не ладил с обер-шталмейстером и, во время холеры, когда величавый граф де-ла-Рош-Пушéн отнёсся к сказанному шталмейстеру об отпуске ему лошадей из герцогской конюшни (или одной только верховой лошади) для объезда карантинного кордона, шталмейстер ему в том отказал, вследствие чего г. главнокомандующему, не имевшему вероятно ещё в то время своего хозяйства, пришлось отправиться на ревизию пешечком, или добывать где нибудь себе клячу за свои деньги