Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Прерываю минутно столь сериозный предмет ради комической отметки. Неразлучный тогда спутник супругов Дивовых и их баловень, карлик Филипп Арсеньевич, должен был оставаться на зиму при Зенаиде Сергеевне, как вдруг, накануне или в самый день отъезда из Флоренции Николая Адрияновича, взбеленился и объявил, что и ему предстоит экстренная надобность возвратиться немедленно в Москву, и просьбу его уважили. На поверку оказалось, что, при своём отъезде за год перед тем из Зенинской подмосковной фермы, он не успел-де переложить, как следовало, в своём комоде последнее принятое им со стирки белье!

Во Флоренцию только-что вернулась тётка моя графиня Мария Артемьевна Воронцова из Петербурга, куда она ездила туда на короткое время хлопотать о передаче ей фрейлинской пенсии её сестры, графини Екатерины Артемьевны Воронцовой, сверх получаемой своей пенсии*. О том заявила желание сама графиня Екатерина Артемьевна перед своею смертию и как ни был необычайным подобный переход, но дело удалось по милости влиятельных лиц, в числе каковых были, вероятно, князь С.М. Голицын (сестра его княжна Елена Михайловна была весьма дружна с покойницей) и, может быть, при содействии гр. М.С. Воронцова**. В эту поездку в Россию (она же была и последнею) графиня Мария Артемьевна являлась ко двору и сумела (как слышно было) приобрести особенно милостивое к себе внимание покойной императрицы Александры Федоровны, забавностью разговора. Это и неудивительно. Придворная почва была не новою для неё; слушателей же она всегда могла, когда хотела, заинтересовать анекдотами былого и даже настоящего времени, приправленными остротами и эпиграммами, а касательно религиозных прений, то если её не вызывали на эту арену, она редко брала инициативу в подобном разговоре. При той обширной памяти, какою она владела, у неё было чтò порассказать об эпохе, столь обильной происшествиями, какою были два первых десятилетия нынешнего века, в течение коих она неотлучно находилась при дворе, и я всегда сожалею, что она не оставила по себе никаких записок***. При тётке была тогда её воспитанница, молодая Мария Барон, Ирландка по отцу, дочь прежней тёткиной воспитанницы, Анны Антоновны Станкер; эта Мария вышла впоследствии за маркиза Констабили (из Перуджии)
[* Князь Семён Михайлович Воронцов продолжал выдавать тётке моей графине Марии Артемьевне пенсион, который получала она от его отца]
[** Я уже говорил, что тётка моя гр. Екатерина Артемьевна, скончавшаяся в Москве в начале 1836 года, в доме князя Сергея Михайловича Голицына, на Пречистенке, осталась до смерти верна Православию. Напоминаю также, что она первоначально была фрейлиною при великой княгине Анне Феодоровне, сохраняла до конца дружеские отношения с этою изгнанною из России принцессою и навещала её иногда в Швейцарии]
[*** Когда в последние мои с нею свидания во Флоренции, весною 1863 года, я заявил ей моё о том сожаление, то она сказывала мне, что вела одно время свои заметки, но сожгла их из опасения компрометировать кое-кого из своих знакомых. Юмору было в ней бездна, и до самой её кончины. Помню между прочим, как она сетовала, что Флорентинские нищие, наполняющее тамошние церкви, принимали-де её за тень или за привидение, а не за живое существо («elles me prennent pour l’âme d’une morte»), потому что толкали и переходили почти-что через неё, когда она стояла на коленях. Невестку мою, графиню Аврору Осиповну, тётка не совсем долюбливала, хотя обе они были строгие католички и, недоверчиво отзываясь о серьозности недугов невестки моей, говаривала, что не она подчиняется авторитету своего медика и своего духовника, а оба эти лица делают лишь то, чтò угодно ей. Особенно дорожила она аристократическим Воронцовским своим происхождением, каковую фамилию писала «Woronzow», не допуская окончания на два «f» (Woronzoff); правописание, впрочем, правильное]