Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Приступаю к рассказу о всём случившемся 28 Февраля старого стиля. Вечером, накануне того дня, жена решилась после долгих колебаний выдернуть себе зуб, мучивший её несколько дней; операция эта была быстро и удачно исполнена искусным зубным врачом г. Кампаною, и она легла спать, не ощущая ничего особенного. Пред рассветом начались у неё настоящие боли, но с перерывами; таковые временные были уже у неё и накануне. Алёнушка поспешила разбудить меня, а я, по предварительному с графинею Авророю Осиповною условию, отправился разбудить её; она не замедлила прибыть к нам, где уже была у нас наготове акушерка Санти, и часа через два всё благополучно кончилось. Всё это время я стоял в соседней комнате, проходя в торопях чрез которую Алёнушка сказала мне мимоходом: «молитесь, уже начинается», и вскоре после я услыхал первый крик моей Анны. Я побежал в комнату родильницы, и она первая пожелала обнять меня; с разрешения авторитетных распорядительниц, невестки моей и акушерки, я подошёл к жене и крепко было обнял её; но невестка моя тотчас же заявила, что довольно, и я бросился вниз разбудить мою мать (которую намеренно не хотели беспокоить) столь счастливою вестью. Она встала и попросила меня отправиться в соседнюю нам церковь Сан-Микеллино (т.е. Малого Св. Михаила) и там распорядиться, чтобы зажгли свечи на престоле, воздвигнутом во имя недавно обретённых мощей св. мученицы Филомены и тут же находившиеся. Признавая заступничество о нас угодников Божиих, причисленных к лику святых западною церковью до её отделения от нашей, а из таковых, я полагаю, что была св. мученица Филомена, имя коей обозначает Греческое её происхождение*, я охотно исполнил набожное желание матери моей**
[* В точном переводе имени Сан-Микеллино (которое есть фамильярное сокращение имени Микеле, т.е. Михаил) оно выходит «Мишенька», и потому имя той церкви выходит Св. Мишенька, а не чтò было бы у нас «Малого Святого Михаила». Тоже самое и о другой Флорентинской церкви «Санто-Амброджино», имя коей есть сокращение от Амброджиа (Амвросий), и потому здесь также выходит «Св. Амвросиньки, а не Малого Святого Амвросия»; но в Италии никто не поражён этой неуместностию]
[** Конечно следует быть более осторожным и разборчивым относительно святых Римской церкви позднейшей эпохи, особливо при встрече с подобными Иосафату Кунцевичу, гонителю православия, канонизированному нынешним папою Пием IX. Вспомнил я теперь о странном мнении некоторых из семейных наших прозелиток, продолжающих (вероятно по привычке) чествовать Св. Димитрия Ростовского, на том-де основании, что он будто бы был Униятским святителем. И вот справедливость Французского изречения «qu’on croit aisèment à ce que l’on voudrait qui fût vrai» [мы легко верим в то, во что нам хотелось бы верить (e.n.)]. Сами верующие в этот церковный анахронизм ничего мне о том не говорили, но оно передано было мне третьим, верным лицом. Они клонятся также к признанию Лже-Дмитрия за настоящего, также может быть под влиянием покровительства, оказанного ему иезуитами]

И какою роскошною внешнею обстановкою окружена была колыбель нашей Анночки! Из окон нашего 3-го этажа глаза разбегались по макушкам исполинских камелий, доходивших до 2-го этажа, и густая зелень коих исчезала под массою цветов всех колеров и оттенков. Камелии сидели в этом маленьком садике (кроме которого был ещё другой, большой) густыми куртинами и шпалерами вдоль четырёх стен, а в середине квадрата не переставал журчать днём и ночью фонтан, переливая излишнюю воду из переполненного верхнего белого мрамора бассейна в нижний бассейн*. За этим нашим садиком виднелись квадратные, обнесённые стенами, садики соседних домовладельцев, с деревьями горьких померанцев, с золотистыми их в то время года плодами, а в небольшой отдалённости и чрез крыши соседних четырехэтажных палаццов, возвышался величественный купол Флорентинской соборной церкви «il Duomo», единственный в мире соперник Микеланджелова купола Св. Петра в Риме, сооружённый двумя веками позже Флорентинским, обессмертившим своё имя, архитектором Брунелески, времён Флорентинской республики до узурпации герцогов Медичи. Была тогда ранняя пора Итальянской весны; камелии и рододендроны оканчивали своё цветение, начинавшееся с последних чисел Ноября; за то миндальные и прочие плодовитые деревья с косточками (теряющие листья зимою) покрывались, как бы снежными хлопьями, своими цветами, а на ветхих городских стенах пестрелся высокоствольный сине-лиловатый Флорентинский ирис (iris florentina). Луга и газоны в Кашинах усыпаны были головками розовых, жёлтых и лиловых крокусов, выглядывавшими из земли без листьев и стебелъков. Это была также пора скоропроходящего расцвета крупных махровых фиалок того сильнейшего аромата, каким одарены все пахучие растения на Юге**
[* Отец наш был из первых, заведших культуру камелий во Флоренции; вскоре явились подражатели, и в середине 30-х годов славились уже целые сады камелий, графини Ненчини (матери г-жи Хитровой) и князей Понятовских (Флорентинской отрасли)]
[** Туберозы, например, издают там такое сладко-одуряющее благоухание, что были смертные случаи от букета, оставленного на ночь в спальне при закрытых окнах. Есть там и деревья, под тенью коих небезопасно засыпать летом: таковы лавровое обыкновенное дерево (laurus nobilis) и вишне-лавровое дерево, из листьев коего гонят известные капли]