Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

В начале лета 1839 г. тёща моя стала готовиться к отъезду в Россию, после двухлетнего пребывания с нами во Флоренции, и я не без некоторого удивления заметил, что моя жена, вся предавшись уходу за нашею Анночкою, переносила предстоявшую неопределённое время разлуку с матерью много спокойнее, чем я мог ожидать. Видно, что таков уже естественный закон природы, что родительскому чувству суждено брать верх над детским, и что, по удачному изречению двоюродной моей сестры и умницы, Надежды Александровны Гавришенко, «l’affection des siens va toujours en descendant, et non pas en montant» (Любовь к своим идёт всегда нисходящим, а не восходящим порядком)

Елисавета Ивановна Нарышкина* сговорилась ехать с Маврою Егоровною Быховец, путевые издержки пополам. Горничная моей тёщи и её крестница, Маша Докукина, была феноменом в скромной своей сфере: кроме безграничной преданности к своею госпоже (качество, нередко встречавшееся в дворовых людях прежнего поколения обоего пола) она отличалась инстинктивной возвышенностию чувств, раздражительною, так сказать, впечатлительностию и способностию всем огорчаться и всем забавляться до слез, душевным благородством, отзывавшимся в её обращении, и правильностию своих суждений, относившихся ко всему, столь новому для неё, за границей**
[* Тёща графа М.Д. Бутурлина]
[** Она умерла чахоткою в 1841 году]

При описании предыдущего, зимнего бомондного сезона, ускользнул из моей памяти приезд во Флоренцию лучезарного фортепианиста, Венгерца Листа, затмившего всех своих музыкальных предшественников, и также славившегося современника его Тальберга. В Тосканской столице Лист не произвёл однакож энтузиазма подобного встреченному им в прочих Европейских столицах; тому причина, что музыкальное искусство и внимание Итальянцев обращено исключительно почти на пение, а на инструментальную часть, как бы та ни была хорошо исполнена, они смотрят как на акцессуары второстепенной важности. Лист дал один или два концерта, да и те в маленьком партикулярном театре Англичанина Стандиша, от которых не мог он выручить много денег, а позднее он переселился на лето на одну виллу, в окрестностях Лукки, в соседстве с маркизою Бочелла, и я слышал от её гостей, что всемирной славы фортепианист надоедал им смертельно экзерцициями на своём инструменте, монотонные и шумливые звуки коих долетали до виллы этой дамы. Не отрицая необыкновенного таланта у Листа, я того однакоже мнения, что в произведённом им фуроре, в обеих наших столицах, в 1843 и 1844 годах, была доля напускного восторга, и что не один профан музыкального дела приходил в энтузиазм ради того только, чтобы не отставать от прочих и не давать повода говорить, что великий артист встречен был у нас, на Севере, с менее обильными аплодисментами, нежели в прочих цивилизованных странах Европы. Мы, Русские люди, склонны обезьяничать и рабски преклоняться перед всем, славящимся в Париже, и как-то признаем за ним право давать санкцию знатности (le baptême de la célébrité), против чего я всегда восставал. Не будь этого, не произвели бы фурора в Петербурге приезжавшие туда в 1843 году спевшиеся Рубини и Тамбурини. Передано было мне, что какая-то знаменитость, Дженни Линд или другая, на вопрос, скоро ли она намеревается посетить Россию, отвечала, будто бы, что успеет предпринять эту поездку, когда состареется. И расчёт её был верен