Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

В Лукке я встречался иногда с несовсем первой уже молодости Англичанкою, мисс Де-Курси*, смотревшей на меня и на наше семейство как на будущую её родню, по причине помолвки её с дальним нашим родственником бароном Павлом Васильевичем д’Огером (братом Александры Васильевны Сенявиной и баронессы Мейндорф), не взирая на то, что она была старее своего жениха и небогата. Свадьба их состоялась в конце, должно быть, этого года, к неудовольствию старухи баронессы д’Огер, проживавшей уже года два во Флоренции и упражнявшейся там полировкою мраморных плит. Не знаю почему, но она вообще не сочувственно отзывалась о своём единственном сыне, хотя ничего дурного о нем не было слышно**
[* Фамилия Де-Курси была из древнего Ирландского рода, вероятно из пэров соединённых Британских королевств, и Католическою. Говорят, что и ей (как и фамилии дуков Строцци в Италии) присвоена привилегия стоять с покрытою головою в королевском присутствии]
[** Он окончательно поселился с женою во Флоренции, где и купил, или заново отстроил, дом на великолепной новой набережной (lung Arno nuovo), ведущей от моста Карраиа в Кашины. В бытность мою во Флоренции в 1863 г., я однажды видел у г. Слоана молодого человека, оказавшегося сыном барона Павла д’Огера. В нем не было никаких уже следов Русской национальности, и он находился, как слышно было, в весьма неблистательных житейских обстоятельствах. Прошу читателя припомнить, что старуха баронесса д’Огер, та самая, о которой говорилось в 1-ой части этих Записок, как об участвовавшей ещё девицею в хоре на празднестве, данном императрице Екатерине князем Потемкимым в его доме (ныне Таврическом дворце) и та самая, чтò, по привычке повторять последние слога своих фраз, сказала будто бы однажды императору Александру Павловичу в разговоре о её муже: «Le baron — ron (rond) gagne beaucoup à être connu-nu». Сама баронесса была урождённая Полянская, а муж её Голландец, бывший одно время представителем Голландии при нашем дворе]

Когда случалось, что мы гостили по нескольку дней у маркизы Вирджинии в её, столь же изящной как она сама, вилле Сан-Квирино, мы брали с собою нашу Аннетину, и Алёнушка наша указывала Итальянцам различие между съедобными грибами и поганками, о чем местные жители имеют смутные весьма понятия; найденные ею грибы в тамошнем лесочке, чтò был при саде, она изготовляла по-русски на сковороде, и это незатейливое блюдо, неизвестное туземцам, приходилось им весьма по вкусу

У маркизы Вирджинии я снова повстречался с тяжелослогим и физически тяжеловесным литератором и профессором Пизанского университета, г-м Розини, одним из прежних посетителей моего отца, к памяти которого этот педант-профессор и пафосный поэт питал чувство глубокого почтения. Он занят был тогда, между прочим, либреттом классического предмета оперы «Саффо», музыку для коей потом написал маэстро Пачини, бывший когда-то Россиниевским соперником*. — В театре, в Лукке, я раз имел случай рассмотреть довольно близко физиономию Европейского тогдашнего деятеля, князя Меттерниха. Он был бодрым ещё стариком, и рядом с ним сидела в ложе молодая, вторая его жена, княгиня Стефания, как называли её короткие её знакомые, в числе коих была сестра моя, княгиня Елена Дмитриевна Видони. Случай этот более не повторялся для меня. Не знаю почему, но моя и жены моей фигуры удостоились быть замеченными этим всемогущим гонителем всякого либерального прогресса; может быть, впрочем, что, поражённый миловидностию моей жены, он спросил о её фамилии и, встретившись незадолго после во Флоренции с моею матерью, любезно сообщил ей, что имел удовольствие зреть её детей в Лукке
[* Профессор Розини оставил однакоже по себе замечательный труд по истории живописи в Италии, со времени её введения Греческими художниками: роскошное издание in-фолио, со множеством гравюр, скопированных с древних фресков и картин]