Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

С разрешения матери моей, обрадованной моею просьбою, я однажды пригласил обедать к себе князя Александра Ивановича Барятинского (с которым я довольно сошёлся в Москве, в начале 1836 г., у Елисаветы Григорьевны Чертковой), а также и г. Паткуля, с которым мы стали на ты с первых дней нашего знакомства, и он сказал мне, отъезжая в Рим, что из всех женщин Флорентинского общества более всех нравилась ему моя жена. Sic transit gloria mundi! Этот цитат я вставляю потому, что мимолётное моё знакомство с придворными этими господами никогда более не возобновилось в России

Вскоре по отъезде государя Наследника, приехала во Флоренцию княгиня Татьяна Васильевна Голицына с меньшим своим сыном князем Борисом Дмитриевичем и с больною своею внучкою, княжною Долгоруковою, коей было тогда 10 или 11 от роду лет*. При ней находился домашним медиком тогда и до её кончины (случившейся в Москве в 1841 году) Андрей Станиславович Кронберг, основавшей позднее Московскую детскую больницу, чтò на Бронной, и коей он оставался директором до 60-х годов**. Сам же князь Дмитрий Владимирович Голицын, со старшим своим сыном князем Владимиром, прибыл, помнится мне, отдельно, и немного позднее. Вслед за тем один за другим приехали на зимний сезон наши соотечественники: Иван Петрович Мятлев с женою, урождённою Балк***; Мавра Егоровна Быховец, с неразлучною подругою своею, Настасьею Сергеевной Голубковой (об артистической натуре коей придётся ещё говорить); г. Феллер с женою (Тульский помещик и сын известного в Москве, в начале столетия, медика); г. Мясоедов, весьма талантливый художник-аматёр, женатый на единственной дочери бывшего нашего бригадного генерала Христофора Фёдоровича Солдейна; княгиня Ольга Армандовна Долгорукова, рождённая графиня Сен-При (здоровье коей было совершенно расстроено); князь Леонид Михайлович Голицын с женою, княгинею Анною Матвеевною, рождённою Толстою, а под конец зимы (т.е. уже в 1839 г.) Варвара Александровна Шатилова, рождённая Алябьева, с сестрою своею Екатериною Александровною Алябьевой и с незамужнею ещё своею дочерью Лидиею Николаевною. Приехал также осенью 1838 г. Шернваль (брат красавиц графини Пушкиной и Демидовой, ныне Карамзиной). Будучи принят у нас в доме, он рассказывал, как пароход Николай, шедший из Кронштадта, сгорел и как ему, находившемуся тогда на этом пароходе, удалось спастись. О них о всех придётся подробнее говорить, за исключением четы Феллеровых, с коими мы не имели никакого почти знакомства, и потому ограничиваюсь тем, что г-жа Феллер была одержима (если верить молве) двумя пламенными желаниями: быть принятой за красавицу и возбудить страстное, свойственное Югу, чувство к ней кого-нибудь черноглазого туземного адониса; но ни то, ни другое из этих желаний не сбылось
[* Она в 50-х годах вышла за Федора Дмитриевича Нарышкина, сына Дмитрия Васильевича, который был родным братом тестю моему, Ивану Васильевичу]
[** Не следует смешивать его с Кронебергом, автором Латинско-Русского лексикона. Замечу кстати, что учёный этот лексикограф умер в стеснённых, повидимому, обстоятельствах, ибо дочь его воспитывается в Театральном училище]
[*** Сестра г-жи Мятлевой была замужем за князем Голицыным, бывшим в конце 40-х годов Тульским военным и позднее Витебским генерал-губернатором]

У И.П. Мятлева были уже тогда наготове первые главы известной его юмористической поэмы «Сенсации мадам Курдюковой», и несколько отдельных отрывков для продолжения оной. Вследствие, может быть, дружеских отношений, существовавших некогда между нашими родителями, он сразу сделался своим человеком у нас в доме, со мною стал на ты (он был значительно старше меня) и сопровождал нас (т.е. жену мою и меня) почти-что ежедневно на утреннем бонтонном гулянье в Кашинах. Быть там ежедневно сделалось как бы обязательным для моей жены, признанной одною из самых орнаментальных звёзд общества. И действительно, она была тогда в зените своей красоты, вопреки её худобе, по поводу чего, а также по причине живости её натуры, семейный наш врач, почтённый г. Ладзарини, прозвал её l’anguille (угрем). Ей была очень к лицу тогдашняя причёска широкими бандо (по-Итальянски «cocchi»), низко спущенными по щекам и грациозно окаймлявшие лицо и матовый её лоб, как бы рамкою