Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

<…>

В наше Флорентинское общество неожиданно упала, как будто с неба и без всяких известных о ней антецедентов, Одесская наша землячка девица Акацатова, alias m-lle Catastrophe. На вид ей казалось от 30 до 40 лет неопределительно; лицо было приятное, но корпусом тучная. Последствия выказали её искательницею светского видного положения под супружеским ярмом, чего затруднительно, видно, было ей достичь на своей родине, хотя слыла она владелицею порядочного весьма состояния. И она добилась цели, ибо чрез недолгое время мы узнали, к крайнему для всех нас удивлению, что она выходит замуж за престарелого вдовца принца Корсини*. Поняв (вероятно), что непременным условием для того, чтобы быть супругою столь знаменитого родом и богатством Римского и вместе с тем Тосканского магната (почти что первого после Римских принцев Боргезе), была принадлежность к мужниному вероисповеданию, она не замедлила перейти в католичество. О степени её религиозных убеждений и тенденций ничего мне неизвестно; но я узнал, что она сблизилась, хотя не интимно, с моею тёткою графинею М.А. Воронцовой. Её мужу-принцу было тогда, конечно, все 70 лет сполна, но он молодился, чернил волоса и брови (или носил чёрный парик), стягивал талию и почти-что каждодневно рисовался верхом в Кашинах, а вечером в своей ложе в театре, с розою или с гвоздичкою в петлице фрака. Он был в этом отношении повторением Москвича Ивана Александровича Нарышкина, претендента на неувядающую юность; но в Итальянском принце разрушительные следы годов были замаскированы много искуснее, надо отдать ему должную в том справедливость, нежели у скромного домовладельца на Пречистинской улице. При всей своей знатности и богатстве, Римско-Тосканский принц жил скупо и уединённо, залы пышного его палаццо отпирались лишь на один бал или званый обед в году; и поэтому можно предположить, что он не побрезгал приданым Русской неаристократики, каковое, по местному законодательству, долженствовало слиться с мужниным состоянием**. Свадьба состоялась зимою с 1838 на 1839 год втихомолку, без присутствия посторонних лиц. Где именно она совершилась, осталось для нас тайною; но явно было, что местом для того выбрана была не Флоренция. Однакоже публичное заявление нашему обществу о сём событии ознаменовалось большим обедом, данным в палацце Корсини, куда приглашены были все находившиеся во Флоренции Русские. Новая, но не молодая, принцесса была добрая без всяких претензий женщина, поддерживала знакомства с своими соотечественниками, и когда жена и я немного сблизились с нею и бывали в её ложе в театре, то она дозволяла себе подшучивать над Итальянскими манерами своего супруга. В 1840 г., или немного позднее, она приезжала, если не ошибаюсь, в Петербург и вскоре после того умерла; принц же Корсини, носивший между прочими титулами громкое звание единственного Римского сенатора, пережил жену и в 1848 или 1849 году ещё здравствовал, но с гвоздичкою ли в фрачной петлице, о том не ведаю
[* Из четырёх уже зрелых тогда сыновей принца Корсини двое давно были женаты. Старший носил титул герцога-де-Кассилиано; а второй, женатый на дочери маркиза Ринучини, носил фамилию маркиза Лаиятико, и когда жена его, бывшая детскою подругою меньшой моей сестры княгини Видони, приезжала к нам, то лакей матери моей Консилио, отворяя перед нею дверь в гостиную, не иначе провозглашал её фамилию как «госпожа маркиза дель-Алиатико» (вместо Лаиятико), тогда как Алиатико есть название местного сладкого красного вина]
[** Я уже прежде объяснял это обстоятельство по поводу приданого моих сестёр. Добавлю, что, взамен внесённого женою приданого, эквивалентные тому проценты обеспечены ей на ежегодные её расходы из мужниного состояния. Но к несчастию обеспечение это не всегда надёжно, чему служат примером обе старшие мои сестры]