Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Весною того же года, жена моя, отнявши от груди нашу Аннетину, коей минуло тогда два года, могла располагать более свободным к отлучкам временем. Девочка наша была не по возрасту развита, свободно и безошибочно болтала по-русски и по-итальянски и отличалась уже понятливостию и находчивостию в ответах, была живого нрава и правильно напевала слышанные от нас оперные отрывки. Помню, как однажды она всех нас потешила, аплодируя рученками проявившемуся вдруг солнечному лучу, вслед за ливнем, и приговаривая: «bravo sole, bravo sole!». Иногда впрочем она смешивала в своём лепетании смысл какого-нибудь слова, звучавшего почти одинаково на Русском и Итальянском языках. Так однажды, читая вечернюю молитву «Богородице, Дево, радуйся», дошед до слов «яко Спаса родила», она вдруг повернулась к матери с вопросом по-итальянски «Si va á spasso?» (мы пойдём гулять что-ли?), но и в этой детской её ошибке был процесс некоторого мышления, а не попугайная одна привычка безочетливого болтания молитвы. Понимаю вполне, что все эти подробности не могут говорить сердцу постороннего читателя (если таковой найдётся у меня); но даю волю перу, чтобы облегчить потрясающее неизбежно меня волнение при столь дорогих воспоминаниях; в эти минуты я снова переживаю счастливое былое время…

Жена и я задумали раз дать танцовальную вечеринку Луккским и Ливорнским нашим наиболее близким знакомым, во главе каковых была, конечно, маркиза Вирджиния Бочелла; мы этим хотели как бы вознаградить себя за двухлетнюю слишком несамостоятельность обстановки нашей под кровом моей матери. Вот насколько мы оба были ребячески малодушны! Вечеринка наша вышла довольно удачною, не смотря на то, что я по нескольку раз удалялся в отдельную комнату, чтобы усилить в себе весёлое настроение помощию Шампанских газов; но насколько съумел я скрыть от своих гостей возбуждённое это состояние, припомнить теперь мне трудно. Мы не посмели пригласить на этот вечер Луккского герцога Лудовика, но узнали под рукою [т.е. негласно (e.n.)], что он намеревался непрошенным почтить нас своим присутствием; оно однакоже не состоялось, и приехавший к нам из Лукки камергер его двора, Англичанин Кокрель, передал нам поручение принца заявить нам его сожаление, что, по непредвиденным обстоятельствам, он лишается удовольствия быть нашим гостем. Понятно, что для нас достаточно уже было подобного рода внимания со стороны владетельного лица

Мы, каждый почти вечер, езжали в Ливорнскую оперу, где была абонированная наша на весь тот сезон ложа. Не следует умолчать мне о приветливом приюте, данном мне на Луккских водах Поляком графом или псевдо-графом Артуром Потоцким, так как жена моя остановилась на временной квартире маркизы Вирджинии. Польский граф снабдил меня из элегантного своего гардероба тем, чего не доставало для моего вечернего бального костюма. Он был почти-что молодым ещё человеком, щёголем и красавцем и слыл «un mangeur des coeurs» (пожирателем женских сердец). Жил он с женатым своим братом, политическим, как он сам, эмигрантом, вследствие Польского в 1831 году восстания; они поселились уже несколько лет во Флоренции. Предполагаю, однакоже, что случайный бальный мой благодетель страдал, пожалуй, тоскою по отчизне, заглушавшей в нем традиционную руссофобию, от чего он не гнушался сближаться до некоторой степени с обоими нами; но знакомство наше с этим семейством было лишь шапочного разбора и ограничивалось разговорами при встрече в обществе. Эти Потоцкие не имели впрочем ничего общего с богатыми своими однофамильцами и носился (кажется) слух, что они самопроизвольно усвоили себе в Италии графский титул