Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Говоря об этих балах, я должен сознаться в тщеславном моем малодушии: мне всегда льстило, когда я с женою выходил из кареты у дворцового крыльца, и стоявшие у подъезда часовые делали мне ружьём на караул при виде креста «virtuti militari» с акомпаниментом медали за Турецкую войну 1828-1829 годов, украшавших мой дворянский мундир, тогда как у нас Польский этот крест не числится кавалерским, а лишь знàком отличия военного ордена; да у нас и не принято отдавать военные почести какому бы ни было кавалерскому ордену*. Впрочем, не мне одному, но и молодой моей барыне приятен был, кажется, военный этот местный обычай
[* Так ли это? Я незнаком с военными порядками, но помню, что на придворных балах в Петербурге мне часовые всегда отдавали честь. (Примечание графа Д.Н. Толстого)]

Во время шумного карнавала, принц Иероним, благоволивший к обоим нам, просил нас на одном велионе (так называются маскарадные балы в театре Перголе) прибыть замаскированными к нему в ложу, где он уже сидел с одною дамою, и оба в чёрных, как и мы, домино с масками. Дама эта была, как мы впоследствии узнали, некая г-жа Бартолини, весьма симпатичная особа*. Мы же нужны были ему в качестве компаньонов, чтобы его не узнали, когда он будет ходить из одной ложи в другую интриговать своих знакомых. Он взял под руку мою жену и отправился с нею на экспедицию, каковому примеру и я последовал со сказанною дамою. Вошедши с нею в ложу жены Австрийского посланника, графини Ревицкой, где сидела сестра моя, княгиня Видони, я подсел к первой из них, и нашёптанные мною ей в ухо слова привели её в сильное волнение. И немудрёно, ибо я бил, так сказать, наверняка. Вот в чем было дело. Прекрасная графиня Сидония Ревицкая была Полька, из Львова, и, будучи ещё девицею, влюблена была в Кесаря Осиповича Понятовского, посещавшего этот город, так как в нем жила, как я уже говорил, его бабушка, «пани маршалкова Понятовска». Откуда почерпнул я это сведение, не помню; но случай был слишком искусительным, чтобы не воспользоваться им. На следующее утро, когда все мы собрались по обыкновению к утреннему чайному столу, сестра моя, рассказывая матери моей об этом происшествии, не могла надивиться, кто бы могла быть эта маска, расстроившая не на шутку графиню Ревицкую какими-то (не переданными, вероятно, ею сестре моей) таинственными напоминаниями. Я всё это время сидел как на иглах, чтобы не быть изобличену и не выслушивать родительскую нотацию, подобную той, какой я подвергся 13 лет перед тем, когда почти таким же способом (впрочем, много нахальнее) поступил с другою Полькою, графинею Севериною Собаньскою. Дело однакоже сошло с рук без дальнейших справок и вскоре пало в забвение. Графиня Ревицкая слыла красавицею, но я не разделяю этого мнения. Росту она была слишком для женщины высокого, черты лица ничего не выражавшие и большие глаза навыкат, впрочем хорошо была сложена и в бальном наряде производила большой эффект. Супруг её годился бы ей в отцы, даже с излишеством, но она была безукоризненного поведения. — Из хорошеньких девиц того времени были три или чуть ли не четыре сестры Англичанки Макдональды, одна из коих вышла немного позднее за милионера Француза (или Испанца, хорошо не помню), маркиза Агуàдо. Нередко бывал у матери моей молодой Баварец барон Пфеффер с женою. Она была вылитым портретом великой княгини Елены Павловны, обстоятельство дававшее некоторое вероятие слуху, что эта баронесса была незаконною дочерью принца Павла Виртембергского. Барон Пфеффер имел все данные быть приятным в обществе, но делался докучливым от привычки сводить разговор на тему дороговизны житейских потребностей, чем он высказывал свою скупость, и не знаю, право, как он решился однажды задать всему нашему семейству, в том числе Дивовым, пристойный весьма обед
[* Принц Иероним обвенчался позднее с нею тайным браком]