Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

На главном театре Пергола шли в тот осенний сезон две оперы: «II furioso» (Донидзетти) и «Эдуард Стюарт в Шотландии», забытого ныне композитора Коччи*
[* По скучнейшему принятому правилу, в Итальянский оперный сезон входят всего только две и в редких весьма случаях три оперы]

Чтобы освежить, так сказать, запущенность моего метода пения, я отыскал прежнего своего учителя Маниелли*; но на всё есть своё время, и я вскоре убедился, что престарелый мой маестро, когда-то в большой славе, уже не годился для современной школы пения, требующей более драматической энергии, чем патетичности, — направление, которого он не одобрял, и потому я скоро с ним расстался и с тех пор довольствовался одним слушанием и подражанием славящихся тогда басов-баритонов Козелли, Варезе и в особенности Ронкони, подражая последнему даже в его криках, и тем, может быть, подорвал свои высокие грудные ноты, и тем более, что при малейшей возможности я силился на теноровые партиции, сетуя на свою натуру, что я не настоящий тенор
[* Напоминаю, что этот г. Маниелли формировал даровитую нашу Московскую дилетантку Екатерину Александровну Соймонову. Имя этого маэстра помещено в числе композиторов церковной музыки во Французском биографическом лексиконе музыкантов, Фетиса]

Завлекшись музыкальным отчётом, не сказал я в своём месте, что, почти по приезде в Флоренцию, я поспешил в Ливорно, поклониться праху моего отца. Могила его, не то чтобы была забытою прочими членами моего семейства, но по неверотерпимости Латинян, называющих нас схизматиками, сиречь, раскольниками, место, где погребён мой отец, для них считается запретным, как находящееся внутри здания иноверческого для них храма*. При Ливорнской Греческой церкви не было уже священника Иоахима Валламонте, удалённого по какому-то неудовольствию на него прихожан, и самого его в то время не было в Ливорне. Когда же, вскоре после сего, он возвратился из своей родины (Ионических островов), то его уже не определили на прежнее его место
[* Я уже упомянул где-то прежде о переданном мне Александром Адриановичем Дивовым, что когда в бытность его в Американском иезуитском коллегиуме, получено было им известие о кончине его отца, патеры эти запретили ему молиться об упокоении души его родителя]

По приезде во Флоренцию я отпустил своего камердинера Поляка, взятого во Львове, и нанял Флорентинца Габриелло, который для меня был свой, так сказать, человек, потому что ещё мальчиком находился под рукою у нашего буфетчика в первые годы семейного нашего переезда во Флоренцию и, обращаясь в то время в кругу Русской прислуги, имел притязание, совершенно впрочем ошибочное, болтать по-русски

Однообразная наша жизнь начинала меня тяготить, и от нечего делать я отправлялся после обеда бродить по улицам, без всякой особенной цели, и заходил в магазины купить какую нибудь безделушку жене, также в свою очередь скучавшей этою жизнью….

Так как пускаться в местное, новое общество без жены мне не хотелось, то я довольствовался возобновлением знакомства с поселившимся там давно Григорием Фёдоровичем Орловым и его женою, Француженкою, о коей было уже говорено, и с временно проживавшей во Флоренции княгинею Мариею Аркадьевною Голицыною, урождённой княжной Суворовой, в салоне коей я видел скульпторку девицу де-Фовó (из ярых Французских аристократических легитимисток) и знаменитого историка Сисмонди*; но и у Орловых, и у княгини Голицыной, я весьма редко бывал. С Анатолием Николаевичем Демидовым, проживавшим тогда в пышной загородной своей вилле Сан-Донато, я не искал, не знаю почему, возобновить отроческое моё знакомство, хотя с того времени я однажды встретился с ним в 1830 году в Петербурге на пасхальной заутрене в Зимнем дворце, где он, как камер-юнкер, участвовал в церемониале царского выхода; со мною он обошёлся тогда весьма дружелюбно и напомнил мне о юношеской нашей шалости в 1819 или 1820 году, когда по моему наущению мы запрягли лошадь в прекрасную детскую коляску, им только что подаренную моей меньшей сестре; с лошадью мы не умели справиться, она понесла и разбила в дребезги коляску, отчего мне порядочно досталось от моего отца
[* Княгиня М.А. Голицына в то время или немного позднее предалась, как слышно было, особому мистицизму, кончившемуся будто-бы переходом в протестантство. Из Италии она переехала на жительство в Швейцарию. — В упомянутом историке Сисмонди Итальянского была одна его фамилия, сам же был он Швейцарец и написал известную свою «Историю Итальянских средневековых республик» по-французски]