Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Продолжая в досужное время усердно заниматься картинною моею спекуляциею, я выписал в Ливорно Флорентинского моего реставратора г. Пиаченти и хранителя моего депо сих произведений, старика и оригинала в своём роде, некоего Вальмори, над коим я потешался, как над шутом. Оба они нужны мне были для окончательной отделки моих новых художественных приобретений в Ливорне и Лукке и для отправки их морем в Одессу, а оттуда в Москву. Последний этот транспорт окончательно где-то застрял и не прибыл к месту назначения, по неуплате за отправку и провоз банкирам гг. братьям Папудовым

Жена и я были однажды на богомолье, в монастыре Мадонны ди-Монте-Неро (Чёрной Горы), в 7 или 8 верстах от Ливорно, где имеется явленная икона Пресвятой Богородицы, Греческой совершенно иконописи, с такою же монограммою из заглавных букв, ΠΡΘ. ΜΡ. Парфена (т.е. дева) Мария. Там бывает большое стечение богомольцев, и искренне верующие, по обещанному Божественными словам «просите и дастся вам», получают нередко чудотворное исцеление своих недугов, а мореплаватели и рыбаки избавляются от крушения при настигающих их морских бурях. Эти многочисленные случаи изображены в небольшого размера картинах, масляными красками, с надписями лиц удостоившихся таковых милостей чрез заступничество Царицы Небесной и с обозначением места и времени сих случаев. Картинки эти называются «ex voto» (по обещанию) и хранятся в сакристии (ризнице) храма; но у Латинян не тò, что у нас: почитание там чудотворной иконы ограничивается усердием лишь местных жителей. Например, не помню, чтобы в Флорентинских и иногородних церквах встречались снимки с этой Монтенерской иконы, точно так как ни в Ливорне, ни в других местах не видал я снимков Флорентинской чудотворной иконы Благовещения (l’Anunziata), чтò в церкви того же имени. О первоначальном явлении Монтенерской иконы предание гласит, что в отдалённой древности какой-то пастух-горбач, пасший стадо у подножья горы, где ныне стоит обитель, услыхал глас, выходивший от явившейся вблизи его на камне иконы Пресв. Девы, с Предвечным Младенцем на руках, повелевавший ему отнести её (т.е. икону) на вершину горы, по исполнении чего горб его уничтожился. Икону эту можно разузнать от всех на неё схожих тем, что на одной из рук Богородицы сидит птичка

Отмечу мимоходом, что осенью того же 1839 года был первый и небывалый до того времени съезд в Пизе всех учёных всего Итальянского полуострова. Съезды эти повторялись впоследствии периодически всякие три года, но в разных каждый раз городах Италии

Вскоре по возвращении в Ливорно я получил анонимное из Москвы письмо (впоследствии я узнал, что оно было от преданного мне Радзиковского), уведомлявшее меня, что я нахожусь на краю совершённого разорения, что сумасбродное Бородинское предприятие рухнуло, что Леон Капенштейн влез в неоплатные (чуть-ли ни до милиона, говорилось в письме) долги, что самого его преследуют взбешённые кредиторы, чтобы засадить в яму: словом, Московский доброжелатель* мой умолял меня вспомнить, что у меня дочь и чтобы я поспешил с приездом в Москву. Известие это поразило меня, как громовой удар. Я решился собраться немедленно в путь. Не скрыл я от жены содержания полученного письма, но она к счастию не вполне постигала угрожавшую нам опасность. Скоро сказка говорится, но не скоро дело делается, и как ни желал я ускорить своим отъездом, необходимо было мне для того некоторое время, чтобы, во первых, занять денег на дорогу, во вторых учинить сделку с Флорентинскими и Ливорнскими моими кредиторами (преимущественно по забору из модных магазинов и моим операциям по покупкам, реставрации и отправке в Россию картин и средневековой модели), чтобы они не беспокоили жену в моё отсутствие, а также условиться с банкирами, гг. Папудовыми, в регулярном доставлении моей жене ежемесячной определённой мною суммы денег. Чтобы свободнее действовать по всем этим моим соображениям, я уговорил жену уехать на несколько дней с Аннетиною к её другу, маркизе Вирджинии, в Лукку, а сам остался на время в Ливорнской вилле, не имея другого советника и нравственной, столь нужной мне в этот критический момент, опоры, кроме почтённого старца, нашего Греческого священника, отца Иоакима Валламонте, иначе падре Джиованино. Известив письменно дражайшего брата моего графа Петра Дмитриевича (расположившегося на зиму со своим семейством в Риме), о необходимом моем отъезде в Россию, я не замедлил получить от него ответ и, без всякой моей о том просьбы, он выслал мне перевод в 1000 франков на путевые мои издержки. Вот каков был этот человек!** Узнав, что H.A. Дивов, соскучившись в Италии, отправился в Россию один, оставив во Флоренции на зиму Зенаиду Сергеевну с Мариею Павловною Сумароковою, я отнёсся и к нему о случившемся со мною, адресуя моё письмо в Вену; оно застало его там, и он поспешил ответить, что вполне аппробует спешный мой отъезд. Г.г. Папудовы (банкиры), не взирая на то, что я им уже был немало должен, обязательно согласились высылать жене моей во Флоренцию, на время моего отсутствия, нечто около 150 или 200 скудо в месяц (от 225 до 300 р. сер.). Как скоро жена возвратилась ко мне в Ливорну, я сдал виллу её хозяйке, и мы с Анеттиною и всем нашим домом вернулись в Флоренцию, где предстояло мне нанесть новое бедной матери моей огорчение и повод к тревоге этими, вновь полученными из России сведениями. Всё это происходило в первой половине Октября нашего стиля, и хотя занятий во Флоренции было немало, я всё покончил в три (кажется) дня
[* Радзиковский был кондитером в Москве]
[** Не досказал я, где следовало, что подобною же суммою в 1000 франков, брат мой снабдил, в виде подарка, тёщу мою, Елисавету Ивановну, при её отъезде из Флоренции весною того 1839 года]