Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

В числе необычайного наплыва в Италию наших соотечественников, осенью 1838 и весною 1839 г. (вызванного, пожалуй, присутствием там Великого Князя Наследника), находились граф Михайло Юрьевич Виельгорский с семейством и князь Александр Сергеевич Долгоруков с женою Ольгою Александровною, рождённой Булгаковой; во Флоренции они почти-что не останавливались и ранней осенью поселились на всю зиму в Риме. Никто из них у нас в доме не был, кроме Ольги Александровны, посетившей однажды мою жену, на обратном своём пути весною в Россию. Граф и графиня Лаваль были также в числе перелётных птиц этого зимнего сезона, и полуслепой граф, посетивший мою мать на обратном своём пути из Рима, не мог надивиться росту и выдержке камелиевых деревьев меньшего из двух садов нашего палаццо, хотя растения эти должны были представляться ему, как и всё прочее, в полумраке. И действительно, не даром оба наши сада славились камелевыми деревьями, макушки коих доходили почти до окон второго этажа дома, также грунтовыми азалиями и рододендронами. И всё это благодаря старанию г. Слоана. До 1824 года, когда отец наш купил этот палаццо, культура камелий была мало известна во Флоренции; он один из первых ввёл её там, и уже в последние года его жизни садоводство у него процветало, под управлением выписанного им из Савойского города Шамбери талантливого весьма садовника Банкаса*. Да и мать моя, как сама охотница до этого занятия, пеклась вместе с г. Слоаном, чтобы не ронять славы этих садиков**. Г. Слоан выписывал, на свой счёт, новые сорта растений из Парижа и иных известных по садоводству мест и вскоре произвёл из посевов новые совершенно разновидности камелий, поступившие впоследствии в Европейские каталоги и прейс-куранты под названиями «princesse Hélène Vidoni», «Elisa Sloane» и другими тому подобными. Примеру моего отца начали подражать князья Понятовские, но удачнее их занималась этим графиня Ненчини (мать умершей ныне г-жи Хитровой), так что в период от 1835 до 1840 года эти три заведения были там в чести. Не отставал однакоже от них и придворный садовник, г. Пиччиоли, в великогерцогских виллах Петраии и Кастелло. Кстати об этой вилле Кастелло (также бывшей когда-то, как и Петраия, Медичийскою), добавлю для садоводов, что кто не видал тамошних сплошных колекций ранункулов, махровых и всех возможных почти колеров (кроме голубого и синего) с росписью по лепесткам, цветущих от конца Января до половины Марта, тот не может иметь никакого понятия о ранункулах. Совещания и прения по предметам садоводства происходили обыкновенно между моею матерью и г. Слоаном за утренним чаем, куда мы собирались***. И теперь представляется мне воочию бывший мой наставник, подносящий ей с торжественным видом экземпляр первого цветения выписной какой-нибудь редкости, с вычурным ботаническим названием, как при этом лик матери моей озарялся благородною улыбкой пред плодом трудов г. Слоана, и как оба тотчас же принимались отыскивать гравированное изображение этого растения в Английском, многотомном издании (чуть ли не свыше ста томов) «Ботанического магазина» Куртиса****. Извещённый о сём новом открытии, добрейший брат мой, живо сочувствовавший всякому постороннему горю и всякой радости, прибегал из своего дома полюбоваться, в свою очередь, диковинкою. И этот патриархально-семейный строй сохранился почти в неизмененном виде до дня, в который мать наша закрыла глаза навеки. Один я лишь урывками входил в этот кружок, по причине продолжительных моих отлучек, и отчасти также потому, что Русские житейские мои привычки отчуждали меня от заграничных обычаев и воззрений. Не все однакоже эти мои привычки были непорицательными, в том числе закваска гусарской разгульной жизни, проглядывавшая при случае даже и в ту пору, искавшая себе простора и размаха в этой методической, как часы, и монотонной сфере. Но могло также быть отчасти, что различие религиозных наших убеждений расторгало, относительно меня, это патриархальное единство, как, например, в случаях вечерней молитвы (называемой у Латинян «le rosaire du soir»), на каковую собиралась в маленькой домовой каплице моей матери вся семья, в том числе брат мой, жена его и дети, когда они живали в палацце. Ведь при всей моей веротерпимости (не доходившей однакоже до индиферентизма), неловко было бы мне сделаться сопричастником этому, трогательному впрочем, и похвальному весьма обычаю. Конечно, религиозные всякие пререкания тщательно избегались обеими сторонами, но эта-то именно сдержанность разговора вредила под-час искренности семейных отношений и, пожалуй, охлаждала их. Полное слияние в единство и в единодушие обусловливается поговоркою «чтò на уме, то на языке»; и этого-то самого не могло быть всегда между нами
[* Вскоре по смерти моего отца, этот Банкас открыл своё торговое садоводное заведение, первое в своём роде во Флоренции]
[** В мою последнюю поездку во Флоренцию, в 1862 на 1863 годах, я к сожалению заметил, что мой племянник граф Дмитрий Петрович, нынешний владелец палаццо, запустил эти роскошные камелии]
[*** Мать моя до конца жизни не пила другого, кроме нашего Кяхтинского чая, с примесью зеленого, для бòльшего аромата. Русского чая, кроме как у Великанова (цены у коего были неимоверно дорогие), нельзя было достать тогда в Италии, и этим чаем снабжали нашу мать её знакомые из России, когда бывали во Флоренции, или высылали ей с дипломатическими курьерами и с надёжными оказиями, вместе с гречневою крупою, продуктом, которого также нет в Италии. Чаи, получаемые там из Англии, почти-что вдвое дешевле наших, даже цветочные сорта, но с неминуемою потерею аромата от мореплавания, в отличие от чего Русские чаи зовутся «Караванными»]
[**** «Curtis Botanical Magazine», издание, начавшееся в 1-м или 2-м десятилетиях сего века и продолжавшееся ещё в 30-х годах]