Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Когда, после ряда светских невзгод и душевных скорбей, возвращаемся к местностям, где некогда жилось счастливо и беззаботно, без признаков угрожавшей будущности, на душе делается как бы досадно, зачем строения и прочие предметы нам столь фамильярные стоят в том же неизменившемся виде, в каком мы расстались с ними, или родится сомнение (как это было со мною), действительно ли претерпели мы то великое крушение, которое разбило нас безвозвратно, и не находимся ли мы под влиянием галлюцинации?……

Решение моё отправиться в Италию было делом мгновения, без предшествующих замыслов, а вследствие сказанных мне, осенью 1862 г., слов моею женою, когда мы получили первый денежный перевод от г. Слоана: «Ты бы поехал во Флоренцию поблагодарить лично г. Слоана за благодетельное его пособие, обеспечивающее теперь остаток наших дней, да и кстати свиделся бы с твоими тамошними родными? Как думаешь? Ведь теперь по железным дорогам поездка твоя не дорого обойдётся?» Я поражён был дельностию жениной мысли и без траты времени собрался в путь. То-то, думаю, будет мне радостно там во Флоренции! Но, кто этому поверит? Едва добрался я до Петербурга, как в Знаменской гостинице (чтò возле вокзала) меня взяло уже раздумье, не обойтиться ли мне без этой дальней поездки и не повернуть-ли оглобли обратно в деревенский наш угол? Благоразумие и сознательное чувство исполнения долга взяли верх

Возвращаюсь к рассказу*
[* Знаю всю неправильность принятого мною рассказа, в коем, увлекаясь предметами, относившимися к периодам, отделённым один от другого двадцатью и более годами, забегаю вперёд; но не могу, и даже не хочу, удерживать всегда перо в правильных границах строгой хронологии, хотя бы изложение моё выиграло, может быть, чрез то в трезвости. Делаю же я это именно потому, что не ведаю, придётся ли мне довести мои записки до настоящего десятилетнего периода, тогда как этот-то самый период и служит развязкою, а иногда и объяснением, происшедшего в жизни моей за много лет назад]

Из числа прежней отца моего Русской прислуги оставался тогда на жительстве во Флоренции (кроме бывшего Ивана, повара, о котором уже говорено было) последний его камердинер Илья Кашинцев, давно вышедший из нашего дома и занимавшийся комерческими предприятиями, в товариществе с Иваном Великановым, отставшим во Флоренции от князя B.C. Трубецкого. Вскоре по приезде моем с женою во Флоренцию, этот Илья навестил меня; но как я был предупреждён против него (основательно ли, или нет, не знаю по сю пору), что он будто-бы в последнее время своего служения при отце моем несовсем почтительно обходился с ним, я принял его сухо и даже сказал ему, что встреча с ним не составляет для меня никакого удовольствия, но, помнится, не выговорил ему ничего о причине такового моего приёма, и напрасно: дело бы выяснилось. Я весьма сожалел впоследствии об этой моей выходке, тем более что Кашинцов был некоторое время при мне дядькой в 1815 году, а позднее обучал меня верховой езде (так как прямая его должность была берейторская), да и мать моя сама не одобрила моего с ним обхождения, чтò и могло бы почти быть доказательством неосновательности слухов о его непочтительности к моему отцу. С тех пор я его никогда более не видал и потому не имел случая извиниться перед ним; и хотя он приезжал в Петербург в начале 1840 года, когда и я находился там, и он бывал у старинных знакомых нашего семейства, от которых мог знать о моем нахождении в Петербурге, но не отыскивал там меня. Не могу простить себе этого проступка. Он высказывал матери моей своё огорчение от моего приёма и просил её показать ему новорождённую графинюшку (мою дочь), чтó доказывает привязанность его к прежним своим господам