Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

О меньшой моей сестре, княгине Видони, я уже говорил. Весьма странно, что из огромного состояния нашего отца у пятерых его детей ничего почти не осталось: ибо касательно брата моего графа Петра Дмитриевича, из вырученных капиталов за выход на волю крестьян слободы Бутурлиновки, чуть ли не половинная часть пропала от неудачных помещений денег, как поверенным его, Иваном Антоновичем Кавецким, так, кажется, и самим братом моим в Италии. И этой прискорбной случайности коренная, хотя косвенная, причина лежит в католицизме. Не будь сестры мои католички, они вышли бы за Русских и владели бы своими придаными, на основании наших законов; и не обратись брат мой в католицизм, не было бы ему повода эмигрировать, а как он был человек расчётливый и хороший сельский хозяин, то состояние его, пожалуй, даже бы и умножилось

Возвращаюсь к Флорентинской жизни в начале 1837 года. Приходо-расходною частию по дому моей матери, выдачею жалованья служившим при ней людям и прочим, заведывал, со времён моего отца, маестро-ди-каза г. Дженовини, преемник по месту виолончелиста Пуччини, бывший долго конторщиком или бухгалтером во Флорентинском банкирском доме гг. Борри и комп., чрез коего получались из России все деньги с самого переезда нашего семейства в 1817 году во Флоренцию. Годовой приход при жизни нашего отца простирался приблизительно до 300 тыс. франков, иногда быть может несколько более, и потому все семейные наши расчёты с сказанными банкирами возлагались на г. Дженовини, человека, представлявшего олицетворённую честность. В последнее десятилетие жизни моего отца, г. Дженовини не пропускал являться к нему каждый вечер, без всякого особенного дела, и просиживал возле него неподвижно и не открывая рта, бессознательно вперив глаза (один из коих был с бельмом) на игравших в вист, к чему отец наш пристрастился во Флоренции, тогда как в России он никогда не игрывал; но не менее того, наш господин, маестро-ди-каза, никогда, повидимому, не мог достигнуть до понимания этой игры, к общей досаде, потому что можно было бы превратить его в партнёра нашему отцу, в случае нужды. Он был глубоко предан всему нашему семейству, бесцеремонно говорил нашим дамам «cara mia»* (изречение по-итальянски крайне фамильярное) и чуть ли не до самой кончины матери моей заведывал её домом и Флорентинскими её делами**
[* моя дорогая (e.n.)]
[** В 1863 г. он ещё был жив, но в умалишённом состоянии и не вставал почти с постели]

Со времени возвращения моей матери из Кремоны во Флоренцию, я платил в общий расход мою с женою часть и на содержание двух находившихся при ней женщин (второю была её горничная молодая Флорентинка Джертруда, так как Алёнушка готовилась в няньки будущему нашему ребёнку). Этот наш расход простирался, помнится мне, до 130 скудо в месяц (около 200 рублей); сюда входили стол, отопление, освещение нашего апартамента (из четырёх комнат), утренний и вечерний чай и сахар; кроме того, мы пользовались каретою моей матери, редко весьма выезжавшей. Она ежедневно вставала в 6 часов, отправлялась пешком в ближнюю к палаццо церковь «Сан-Микеллино» и, пробыв там раннюю читанную (не петую) обедню, «messe basse», приходила домой, и все мы собирались к 9 часам к семейному чаю, который она сама разливала при Русском самоваре: вещь от нас перешедшая в употребление ко многим во Флоренции, тогда как до того времени употреблялись для того металлические лишь урны со спиртовою конфоркою снизу*
[* В последнюю бытность мою в Венеции, в феврали 1863 года, я крайне удивился, увидев в одной кофейне гигантского размера Русский самовар на прилавке; его весьма правильно называли «samovar»]