Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Во время краткого моего пребывания во Флоренции, я покончил с большинством моих кредиторов выдачею векселей на полугодовые, приблизительно, сроки; главными же из них были мадам Безансон (знаменитость в мире мод, нечто в роде современной Московской Минангуа), Женевский ювелир г. Бот (торговым домом которым заведывал, как бы принципал, некий г. Саразен) и г. Принот, хозяин богатейшего магазина всякого рода галантерейных новостей, хрустальных, бронзовых, фарфоровых и серебряных изделий. Не думаю, впрочем, чтобы все мои Флорентинские долги превышали цифру 3 или много 4 т. рублей, и если бы Леон уплатил их (чтò не было ему тогда ещё невозможным, не взирая на Бородинский разгром), то избавил бы меня и особенно бедную мою жену от многих неприятностей

Я уложил уже свой чемодан, заплатил за место до Болоньи в почтовой карете правительственного курьера*, и всего оставалось до отъезда каких-нибудь три часа, как вдруг предстал пред мною в нашем палацце нежданный полицейский агент с объявлением личного мне ареста за неуплату моего долга портному г. Раваиоли, с коим действительно я не взошёл в сделку или от забывчивости, или же от того, что не считал этого долга значительным, хотя (должно быть) я утвердил поданный им мне счёт своею подписью. Легко вообразить себе, каково было моё затруднение: денег у меня доставало только на проезд до Москвы, да и то с наблюдением строжайшей экономии; занять было не у кого в столь короткое время, но неприятнее всего было самое появление полицейского экзекутора «in aula paterna»**, наносившее небывалый позор фамильному нашему значению. Добрейший Евгений Осипович Понятовский*** выручил меня из беды, обязательно подписавшись порукою в уплате мною долга этому портному, и удовлетворённый таким образом грозный исполнитель Фемиды не замедлил удалиться
[* Тосканская письменная и денежная корреспонденция развозилась тогда курьерами, ездившими в собственных своих каретах, сопровождаемых одним вооружённым конным драгуном. В этих каретах было три места для пассажиров; доход от них предоставлен был в пользу курьера, хозяина кареты]
[** В отцовском доме]
[*** Он уже тогда поселился во Флоренции и более в Россию не возвращался]

Все семейные мои проводили меня до площади «Дель гран-дука»*, где по сию пору находятся почтовые экспедиции и откуда отправлялась карета моего курьера
[* Площадь эта переименована ныне в средневековое название «Пиацца делла синьория», потому что в древней Флорентинской республике «синьорами» звались выборные члены (коих было, кажется, всего восемь) административного городского совета, а главою исполнительной власти был «подеста» или «гонфалониере»]

Октябрьский тёплый ещё вечер 15 числа старого стиля сливался с сумерками, когда рыдающая мать моя обнимала в последний раз своей и моей жизни любимого её сына, причинившего с самого раннего своего возраста столь много ей тревог, горести и слез; сына, не умевшего тогда оценить силу её любви и не подозревавшего, что он принимал тогда последнее её личное благословение. Праведница эта справедливо говаривала, что дети не могут постичь, насколько они дòроги их родителям; а я добавлю, что дети тогда только поймут вполне это чувство, когда в свою очередь сделаются отцами и матерями