Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

В Вероне я и молодой Немец г. Рейхенберг, дядька моих племянников, отправились обозревать археологические местные достопамятности <…>

Сопутник мой, человек сентиментального направления, ухитрился, после нелёгких усилий, отбить осколок мнимой гробницы злополучной невесты Ромео, тщательно завернул его в бумажку, и когда позднее всё наше семейство было в сборе во Флоренции, он с таинственным выражением в лице поднёс эту эмблематическую драгоценность наставнице моих племянниц, Каролине Сорелли, к коей Немец наш питал нежно-меланхолическое чувство, трудно им обуздываемое

В Кремоне мы нашли сестру мою Елену Дмитриевну, вполне предавшуюся отчаянию. Много есть между нами обоими сходного: таже впечатлительность, таже способность принимать фикцию игривого воображения за истину, таже наклонность смешивать головную работу с ощущениями сердца. Горячая и любящая её натура представляла ей прошедшее в совершенно ином виде, чем оно было в действительности, а действительность выказывала, что она никогда не была влюблена в мужа, годившегося ей по своим годам почти что в отцы; она жила с ним менее трёх лет, и потому привязанность не успела превратиться в привычку

Религиозные увещевания матери нашей и невестки графини Авроры Осиповны не действовали на сестру. В помощь увещательницам присоединился почтённый некий аббат, сестрин духовник; но он вздумал убедить её покориться воле Божией неудачным сопоставлением её скорби с чувствами Пресвятой Богородицы при виде Божественного Сына, лежавшего во гробе; но при этом сравнении находчивая всегда сестра моя встрепенулась и отвечала аббату: «Конечно, Пресвятой Богородице не трудно было утешиться, ибо она знала наверно, что Сын Её воскреснет на третий день; а с мужем моим этому конечно не бывать». Увещевателю пришлось вероятно стать в тупик от таковой неожиданной и неопровержимой логики

<…> К утреннему чаю всё наше семейство сходилось внизу, а после моей с женою прогулки мы оба уходили в нашу спальню, где я садился рисовать канвовый узор на клетчатой бумаге для неё, а она читала мне вслух (о как ясно я всё это помню!) только что вышедшую поэму Ламартина «Jocelin». Подобные отрадные минуты повторялись во Флоренции, но чаще ещё в Ливорне, где в 1839 году мы провели лето совершенно одни с дорогою нашею двухлетнею тогда Анетиною. Но этими минутами я не умел тогда дорожить

<…>
По первому извещению о кончине князя Видони поспешили прибыть из Флоренции, до нашего приезда в Кремону, старшая моя сестра Мария Дмитриевна Дини и бывшая воспитательница сестры моей Елены, Англичанка мисс Кларк, уже тогда замужем за Французом г. Флёларом, когда-то библиотекарем у моего отца во Флоренции после Француза г. Аллè. При г-же Флёлар была старшая её 6-ти летняя дочь Анна (имя данное в честь нашей матери), но г-жа Флелар и сестра моя Дини оставили на попечение мужа последней, во Флорентинской подгородной его вилле, своих двух малюток-дочерей, и случилось так, что в отсутствии их матерей обе они заболели и умерли, отравленные небрежностию повара, от окисления дурно вылуженной медной посуды. Скорбь сестры моей от потери единственной дочери (хотя у ней оставалось три сына) усиливалась от столь несчастного случая, постигшего чужого ребёнка в её собственном доме. С того времени всё семейство Флёларов осталось на щедром иждивении сестры моей Елены <…>