Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Возвращаюсь к событию 28 Февраля. Весь дом был на ногах, но переполошилась особенно добрейшая наша Екатерина Ивановна Леруа. «Ну так!» воскликнула она, «ускорили роды тем, что накануне выдернули зуб», как будто бы было что-нибудь общее между этими вещами; но при всех своих редких качествах Екатерина Ивановна была немного ворчуньею, и часто доставалось моей матери от неё, да и вообще она была немного склонна к критике многого происходившего в семейной нашей сфере: «to find fault with very thing» [придираться ко многому (e.n.)]. Опустил я также сказать, что когда накануне появились у жены лёгкие первоначальные схватки, то она, по совету матери моей, написала заранее конвертные адресы на имя своей матери для моих и прочих членов семейства писем, имевших возвестить тёщу мою о рождении её внука или внучки, так как уже потом жене моей не дозволено было бы писать, но чтобы мать её тем не менее успокоилась насчёт состояния здоровья своей дочери, видя её почерк на конверте. Женская предусмотрительность изумительна!

Узнав, что почтённый отец Иоахим возвратился с Ионических островов в Ливорну, я поспешил вызвать его во Флоренцию для совершения таинства крещения нашей малютки; он не замедлил своим приездом и взял с собою святое миро для миропомазания, но не из тамошней Греческой церкви, к коей он уже не был более причислен, а имел его при себе, приватно, каковое обстоятельство наделало было нам изрядную тревогу, как я расскажу о том далее. Решено было назвать дочь нашу, в честь матери моей, Анною; но должно быть, что кем-то из посторонних высказано было, что не мешало бы-де назвать её и Елисаветою в честь тёщи моей, на каковое предложение отец Иоахим объяснил нам, что не запрещается по канонам восточной церкви давать при крещении более одного имени, вследствие чего при купели даны были, помнится мне, оба имени; но как у нас в России этого не водится, то жена и я никогда не признавали имени Елисавета за нашей дочерью. Не скажу, чтобы я особенно желал рождения сына, а не дочери; для меня оно было всё равно: я был заранее готов любить то создание, которым благоугодно будет Всевышнему нас осчастливить. Наша Анночка, при первом своём появлении в свет, была просто дурнушкою, тощенькая, смугловатая, и с редкими чёрными почти волосами*, но тем не менее мать моя, по пристальном обозрении новой своей внучки, объявила нам о разительном её сходстве с её дедом Жанó Нарышкиным, этим любимым двоюродным братом матери моей. Женщины владеют особенною способностию определять физиономию новорождённого младенца и его сходство с таким-то или с такою-то, тогда как для наших мужских глаз все младенцы подходят почти под один и тот же неопределённый образец мясистой красной массы с морщинами. Жена моя жаждала сама кормить свою дочь, и, не смотря на свою худобу, мало предвещавшую ей быть надёжною кормилицею, она усердно и успешно принялась за дело. Восприемницею при купели была Екатерина Ивановна Леруа (тогда ещё и долго после несовратившаяся в католицизм), но упоминали заочно кумою Елисавету Ивановну Нарышкину, а кумом сына её Алексея Ивановича. Никто из прочих семейных моих не находился при этом столь всегда торжественном событии: тому препятствовал взгляд Римской церкви по клерикальному истолкованию
[* Когда она преставилась в 1854 году в Рязани, 17 лет и одного невполне месяца, это была свежая, полноватая, голубоглазая девушка, с русо-каштановыми волосами, с правильными чертами и крепкого телосложения. Странно довольно, что в предшествовавшие её смерти две недели какая-то дума садилась на её челе]