Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Приближаясь к Флоренции и затем к родительскому крову в улице «via dei Servi»*, из коего я десять ровно лет пред тем выехал как будто бы искателем приключений на чужбину, оставив там отца моего в живых, я был сильно взволнован. Жена моя не могла в том мне сочувствовать, ибо она вступила в незнакомую ей семью, Русскую лишь номинально. Помнится мне, что в «Семейной Хронике» С.Т. Аксакова имеется где-то удачный весьма отчёт того, чтó ощущал молодой Багров в разные периоды его жизни, когда он подъезжал к родной усадьбе, где протекло раннее его детство, и как эти ощущения, столь отрадные во время молодости, постепенно стали изменяться и впоследствии при его старости приняли мрачно-болезненный оттенок. Это-то самое психическое расстройство ощущал и я не в 1836 году, а в последнюю мою поездку во Флоренцию в 1862 году, с тою скорбною для меня разницею, что в светской обстановке устарелого автобиографа Багрова не произошло никакой особенной перемены в сравнении с его молодостью, а я, пав в житейскую нищету, осиротелый душою и временно одинокий, возвращался в родительский дом, где в последнюю мою перед тем бытность я жил с молодым своим семейством самостоятельною жизнию в роскоши, при блестящих светских условиях и имея пред собою улыбающуюся будущность. Всё это кружилось в моей голове по мере моего приближения к Флорентинскому нашему палаццо в сказанный 1862 год, и я стал как бы недоумевать, не сном ли была прежняя моя там с женою жизнь, или не галлюцинациею ли было моё последнее туда возвращение? Я теперь понимаю, как тяжело, не отупев морально, «se survivre à soi-même»**. Но ничего подобного не было в 1836 году: тогда горизонт мой, из-под призмы волшебницы, называемой молодостию, ничего не предвещал страшного. Были, конечно, тучки в образе запутанных денежных моих обстоятельств, но они улетучивались в надежде на авось
[* «Servi», по итальянски значит слуги, от имени монастыря ордена «Servi di Santa Maria» (слуги Святой Марии) при церкви «Santissima Annunziata» (Святое Благовещение), на площадь коей выходит улица, где стоит наш палаццо]
[** Пережить самого себя]

Подъезжая к крыльцу нашего палаццо, мы повстречались с выходившим из него на улицу г. Слоаном, с которым я не видался со времени грубой моей с ним выходки три года перед тем в моем доме в Порзнях. Я спустился с задних козёл (моё обычное место в дороге), мы обнялись, и он шёпотом мне на ухо и с видимым чувством попросил, чтобы все предыдущие меж нами неудовольствия преданы были забвению; но я должен сознаться, что примирение не было полным с моей стороны, а из слов его я усматривал как будто бы самопризнание, что в одном щекотливом случае он не был прав против меня

Вдвоём с женою мы заняли огромный наш дом (со включением, впрочем, г. Слоана, имевшего две комнаты в нижнем этаже) и поместились в приготовленном для нас отдельном апартаменте в 3-м этаже. Добраться до него было не совсем легко, по 80 почти ступеням, и потому я устроил носилки, на которых сам, с помощию одного из домашних слуг, переносил мою жену в наши комнаты. Брат мой с семейством до нашего приезда поселился в палаццо Джерини (Gerini) в соседней нам улице «Кокомеро», с окнами, выходившими в сад нашего палаццо, и к нему мы ежедневно отправлялись обедать до возвращения матери моей во Флоренцию, с коей с того времени мы держали стол на общий наш счёт. Выезды жены ограничивались прогулками в Кашины, но мы чаще ходили с нею пешком по городу. Весь вечер она проводила у невестки моей гр. Авроры Осиповны, и я отправлялся один в оперу и был приятно поражён музыкальною революциею, совершённою молодыми композиторами Беллини, Донидзетти и братьями Риччи, отбросившими окончательно метод рулад и фиоритур (agilité de voix) [ловкость (проворство) голоса (e.n.)] Россиниевского стиля, бывшего в полной моде, когда десять лет пред тем я жил в Италии. Оперы нового репертуара тогда в славе были Анна Болена, Паризина, Лукреция Борджиа, Эликсир д’аморе и только что поставленная на Парижской и Болонской сценах Марино-Фалиеро, все Донидзетти, и Норма, Соннамбула, Пуритани, Беатриче ди Тенда, Монтекки и Капулетти, недавно пред тем умершего Беллини; остальные две его же оперы, Страниера и Пират, редко уже давались. Недостаток выработки Беллиниева таланта особенно заметён в этих двух последних операх (в первых его произведениях): они хотя переполнены мелодиею, но грешат и слабостию инструментации и отсутствием энергии и «morceaux d’ensemble» [общих отрывков (e.n.)], то есть терцетов (трио), квартетов и эффектных финалов. Специальность Беллини состояла в гармонии мотивов (поитальянски cantinela), но недоставало ему одушевления. Один из двух братьев Риччи сразу стяжал популярность буффовою своею оперою Скарамуччия. Были, впрочем, попытки вроде музыкальной реакции со стороны одного композитора Коппола, желавшего возвратиться к стилю до-Россиниевской эпохи, т.е. к Паизиеллю, Чимарозе или Цингарелли, для чего воскресил он забытый сюжет «Нины или сумасшедшей от любви», сочин. Паизиелля, которая, в конце прошлого века, имела всеобщий Европейский успех; но нововведение на старый лад не удалось, хотя тот же Коппола поставил на сцену вторую свою оперу «La festa della rosa» (Празднество розы). Итальянская публика удивительно как чутка ко всем оттенкам и недостаткам оперного вокального исполнения, и не стесняясь громко высказывает своё одобрение или свои возражения при первых представлениях новой какой-нибудь оперы, и потому она лучшая школа для дебютантов, певцов и певиц и даже для композиторов