Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Бывал я изредка у Одесского моего знакомого графа Серристори, вышедшего из нашей службы около 1831 года полковником и поселившегося в своём Флорентинском палацце, на набережной Арно за последним мостом «Ponte delle grazie», где некогда жил Николай Никитич Демидов. Граф Людвиг Серристори женился ещё в Одессе на Перотке Франкини, отец коей был драгоманом при нашем Константинопольском посольстве*. Граф Серристори занимал часть огромного своего палацца, а другую нанимал Иосиф Бонапарте, бывший Испанский король, поселившийся во Флоренции, под скромным названием графа Сюрвилье, и с ним жила горбатая его дочь принцесса Шарлотта, вдова принца Наполеона, старшего сына Людовика Бонапарта, экс-короля Голландии (тогда графа Сен-Лё, брата нынешнего императора Наполеона). Ещё за долго до этого моего приезда во Флоренцию поселился там с семейством Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол, отец казнённого декабриста, и там он продолжал оставаться, когда я возвратился один в Россию, осенью 1839 года. Он занимал палаццо г-жи Ненчини, владетельницы одного из лучших садов, насаждённых камелиями. Обе дочери Ивана Матвеевича от второго брака, Авдотья и Елисавета Ивановны, были талантливые девушки в музыке и масляной живописи. Одна из них вышла много позднее за вдовца князя Александра Петровича Хованского и вскоре умерла. Обе они весьма редко выезжали в свет. В следующем 1839 году я у Муравьёвых встретил в первый раз и познакомился с Александром Александровичем Вонляр-Лярским, путешествовавшим тогда в Италии с своею женою Верою Дмитриевною (урождённою Полторацкой) и с старшею их дочерью Анною Александровною (ей было тогда 5 или 6 лет), и с того времени я остался с ним в самых дружеских отношениях
[* Позднее, граф Серристори был губернатором в Ливорне и, кажется, министром при последнем великом герцоге Леопольде 2-м. Заметить стòит, что, в противоположность отцу своему, посвятившему лучшие свои года и полезную свою деятельность на службу России, молодой граф во время Крымской войны служил в Турецких баши-бузуках]

Так как И.М. Муравьёв был когда-то акредитованным нашим представителем при Вестфальском короле Иерониме Бонапарте, то понятно, что, встретившись снова с ним во Флоренции, под названием принца Монфортского, бывший посланник продолжал, из чувства приличия к падшему монарху, титуловать последнего величеством, тогда как все мы, прочие иностранцы, говорили ему «Monseigneur»; но дети его действительно признаны были королевскими высочествами Виртембергским королём, по праву их матери, принцессы того дома

Хаживал иногда по вечерам к матери моей некто доктор Пиццати, долго живший в России, в семействе князя Николая Григорьевича Репнина и поселившийся во Флоренции. Он успел собрать одну из замечательнейших, как говорят, коллекций древних Этрусских ваз и урн, которую он успел впоследствии продать чуть-ли не в Петербургский Императорский Эрмитаж. Живя на покое во Флоренции, он более не занимался практикою

Мать моя не бывала во дворце Питти на оффициальных приёмах; но как обе великие герцогини, одна из коих царствующая, а другая, вдова великого герцога Фердинанда 3-го (Саксонские принцессы и родные сестры), очень уважали мою мать, то она езжала к ним в обыкновенном своём туалете, когда эти принцессы давали ей знать, что они желают её видеть, и они принимали её по просту, в своих жилых апартаментах. Обе были весьма любезны, доступны в обращении и популярны в народе за щедрое вспомоществование нуждающимся, и беседы их с моею матерью были вероятно по сему предмету. Да и вообще, всё великогерцогское семейство сближалось, по преданию отцов и дедов, с простолюдинами, и я думаю, что не будь пагубного для них Австрийского влияния, эти принцы никогда не были бы изгнаны. У великого герцога Леопольда 2-го была горбатая и не вышедшая замуж сестра, также отличавшаяся сердоболием к неимущим и особенным дружелюбным чувством к моей матери, у которой она часто спрашивала прежде, скоро-ли я приеду во Флоренцию. Её все звали «l’arciduchessa gobba» (горбатая эрцгерцогиня). Прежний мой учитель пения г. Маниелли хаживал к одной из великих герцогинь акомпанировать ей, и когда после постигшего его несчастия (потери взрослого и единственного сына, помогавшего уже семейству уроками на фортепиано) он в первый раз был у принцесс, то, возвращаясь от них, рассказывал, что вместо обыкновенного урока они втроём (т.е. обе принцессы и он) все рыдали, и с Итальянским полукомизмом выразился: «Si è fatte tutta una tragedia in trè». (Мы дали втроём трагическое представление)