Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Достопочтенный наш Ливорнский Греческий священник о. Иоахим рассказывал мне впоследствии, что когда он, по рекомендательному моему письму, явился в первый раз к Мавре Егоровне в Ливорно, то остолбенел при виде этой странной фигуры, сидевшей на балконе отеля в мужской широкой шляпе с чубуком в зубах, и недоумевал, к какому полу фигура эта принадлежала

В числе приезжих Русских в начале 1839 года были ещё следующие: граф Васильев*, Степан Александрович Гедеонов, тогда почти юноша**, и князь Михайло Викторович Кочубей, весьма красивый тогда собою. Он владел весьма приятным, хотя слабеньким, теноровым голосом
[* Он женился вскоре после того на хорошенькой Англичанке, мисс Вильсон, бывшей тогда компаньонкою у г-жи Акацатовой, позднее принцессы Корсини]
[** Ныне директор театров, как-бы наследственно после своего отца]

Наезжал по временам во Флоренцию доблестный Кульмский безрукий герой, граф Александр Иванович Остерман-Толстой. Первый его туда приезд относится к 1825 или 1826 году; тогда он бывал у нас (при жизни ещё моего отца) в вилле Гебгарт, близ Ливорно, которую мы занимали три раза в тот период. В 1838 и 1839 году он имел уже свой палаццо во Флоренции, в улице «Via Ghibellini», но преимущественно проживал в Швейцарии. О нем говорили, как о человеке, наполненном странностями, близким к умопомешательству; например, он путешествовал под псевдонимом полковника Иванова, как-бы какой-нибудь принц крови, избегающий почестей. Слышно было также, что в его Флорентинском палаццо проживало будто-бы его семейство с левой стороны от связи с Итальянкой

Я уже говорил, что жена моя была одна из светских планет, как Киевского, так и Флорентинского общества; но быть такою в последнем из сих двух было много лестнее, по обширности и составу того общества. Не скажу однакоже, чтобы фимиам скружил ей голову, или чтобы она впадала в кокетство, хотя, конечно, она не могла не чувствовать себя из первенствующих на сцене света. Что она имела все нужные к тому данные, стòило ей взглянуть только в зеркало*. Она чисто-детски любила наряды, выезды и балы, ради удовольствия поплясать, и предавалась бальной болтовне без всякой задней мысли привлечь к себе поклонников или затмить светскую соперницу; не предпочитала никого из окружавшей её молодёжи, и ей было всё равно, с кем бы ни танцовать, лишь бы только танцовать, в каковом упражнении она и прославилась своею неутомимостию. Со свойственною нам Русским способностию к лингвистике, она чрез год по приезде во Флоренцию свободно уже поддерживала разговор с Итальянскими кавалерами, в глазах коих сразу получила местное право гражданки: её считали не как иностранку-туристку, эфемерно украшавшую зимний сезон, но как члена Флорентинского общества. Местные львицы и нельвицы, все неимоверно добродушные по натуре и независтливые к приезжим красавицам, очень полюбили мою жену, чего, конечно, не могло-бы случиться, если бы она домогалась соперничества с ними. Фамилиарно называя её по имени, они говорили «Quanto è carina quella Caterina». (Какая милушка эта Катерина). Она весьма скоро усвоила многие особенности Флорентинского наречия, а также и иные местные привычки: приказывала, например, лакею, чтобы карета была подана в 22-м или 23-м часу дня. Карета и лошади матери моей, редко весьма выезжавшей, были всегда почти к нашим услугам вместе с верным её лакеем, Киевским нашим Консилио, в егерском наряде (cacciatore), с серебрянными галунами при кортике и в треугольной шляпе с зелёным султаном. В ремесленном люде в Италии сохранялось ещё дотоле древнее Итальянское распределение дня на 24 часа, каковые означались на циферблатах иных башенных часов и на колокольнях. Точкою исхода такового счисления было время заката солнца, называемое «le ventiquattre», то есть совершившиеся 24 часа; а затем, по истечении одного часа, говорилось «un ora di notte» (один час ночи) и так далее. Но исчисление это выходило весьма сложным по мере постоянного ущерба или прибавления дня, так что исходная 24-х часов точка приходилась в 5 часов (по нашему) в зимнее время, а в 8 часов в летнее. Впрочем на практике упоминалось только о двух-трёх часах, предшествующих захождению солнца, как-то «le ventidue, le ventitre» (22, 23) или по захождении солнца «una ora di notte, due ore di notte», а все прочие часы дня и ночи обозначались по общепринятому обычаю, нередко однакоже с прибавлением слова «alla francese», то-есть по Французскому счислению
[* Не таковыми были, повидимому, прежние наивные поколения. Мать моя рассказывала, что бабушка наша, графиня Прасковья Федоровна Воронцова, дабы отвратить от неё чувство гордости своею красотою, успела до того уверить её в противном, что мать наша, в своей невинности, подходя даже к зеркалу, не удостоверялась в несостоятельности внушений своею родительницы]