Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Оправившись от родов, жена моя вся сосредоточилась в своей дочери, и большую часть времени приходилось мне одному гранить мостовую. Никакой, ни Русской, ни Греческой церкви, не было в то время во Флоренции: миссия наша была упразднена и причислена к Римской, и хотя на вилле А.Н. Демидова в Сан-Донато была устроена, как говорили, церковь, но священника при ней не было, и жене не где было взять молитву после сорока дней от родов; она это исполнила много позднее в Ливорне, как видно будет впоследствии

Из сохранившихся у матери моей преданий из её прежнего Русского быта было то убеждение, что для ухода за новорождённым нянька Английской нации необходима как масло к каше, вследствие чего поступила к нам некая мистрис Алисон, когда-то камеристка при матери моей, вышедшая замуж за курьера, Италиянца Чиприяни, а Алёнушка наша сошла на степень поднянюшки

Появились вереницы чепцов и платьиц для новорождённого беби, с вычурными вышивками гладью и рельефом, с кружевами, блондами, с бантами и кокардами из лент разных колеров, и шёлковая мантилия для гулянья, подол коей волочился по полу. Всякая женщина из нашего семейства считала обязательным принести свою дань нарядов для нашего беби, сделавшегося центром бесконечной возни и приятных забот всех этих добрейших дам; тут была пища для женской деятельности, и шелест платьев то и дело что отзывался по узкой и крутой внутренней лестнице, ведущей к нам. Редко удаётся младенцу родиться под столь счастливой планетой, как родилась наша Анна. И когда, после 23-х летнего отсутствия, я снова очутился на той половине палацца (ныне принадлежащего моему племяннику графу Дмитрию Петровичу), я один только раз попытался взойти в комнату, свидетельницу пережитого счастья. Прикоснулся я к ручке двери, и замок издал тот же, столь известный мне полухрипливый скрип, точь-в-точь как и прежде; вступил я в комнату, никем тогда незанятую, и всё прошедшее восстало передо мною как бы в живой действительности: стены с росписью и прочие все предметы были теже, чтò за четверть века перед тем. Испытание было неожиданным и свыше сил моих: — я убежал, и хотя впоследствии ежедневно почти навещал больную Каролину, занимавшую часть бывшей в конце 30-х годов моей с женою половины, но в ту комнату направо, где родилась наша Анна, я никогда более не заглядывал

Разные размышления, относящиеся к этой позднейшей эпохе моей жизни, переполняют душу; они требуют исхода, и потому нарушаю хронологический порядок моего рассказа

Последняя моя поездка в Италию 1862-1863 года, казалось, не должна была быть ошибкою. Она была предпринята с целью лично выразить г. Слоану глубокую мою благодарность за его ко мне благодеяния. Лучшего доказательства в этом я не мог ему дать; но я не расчёлся с своими моральными силами, не взвесил степени моей несчастной впечатлительности, и потому встреча лицом к лицу с предметами и лицами периода жизни моей, столь противоположного настоящему моему положению, потрясла нервную мою систему сильнее, чем я мог предугадывать. Когда я увидел себя окружённым, без обстановки достаточной жизни, немыми свидетелями давно минувшего счастья, почти что забытыми среди служебных моих и позднейших по сельскому хозяйству занятий (да и самая моя несостоятельность совершилась не вдруг, а постепенно), мне вдруг представилось, как будто бы этот двадцатитрехлетний пробел был лишь нечто в роде сновидения, и как будто бы я хватался за житейскую нить, прерванную в этих самых комнатах поспешным моим отъездом в Россию в 1839 году. Теперь (в 1869 году) всё это ясно для меня. Но в 1862 году я не мог дать себе отчёта, почему после восторженного настроения моего духа в первое время приезда в Италию, и особенно в Венецию (где в Ноябре я совершенно один провёл целую неделю), почему, говорю я, по прибытии во Флоренцию, это моё экзалтированное настроение вдруг уступило место хандре и какому-то паническому страху, что не суждено мне более свидеться с женою и сыном, и, лёжа по целым дням на кровати, без малейших признаков физического недуга, я всё себя укорял, зачем я оставил своё семейное, в Знаменском, гнездо? В первые дни моего приезда, когда первый мой недуг ещё не разыгрался вполне, я поспешил в публичный сад Боболи, коего фонтаны и статуи были мне знакомы с 10-ти летнего возраста; но не того времени воспоминания волновали меня теперь, а много позднейшие. На площадке одной из терасс этого сада я узнал каменную скамейку, на которую жена однажды села, чтобы покормить грудью нашу Анетину (это было, помнится мне, весною 1838 года): меня кольнуло как искрою из электрического тока, и я весь затрясся