Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Жеребцов был способен сочинить таковую басню. Однажды войдя ко мне на верх с мрачным лицом, он сказал, что стыдится своего бездействия во Флоренции, тогда как в этот самый день в России должен был вспыхнуть заговор, и что оба меньшие его братья, участвовавшие будто в оном, подвергаются, может быть, эшафоту. Не знав его тогда близко, я встревожился и поспешил передать матери моей слышанное от Жеребцова; она перепугалась и написала немедленно к его матери, Софии Филипповне, советуя ей иметь бдительный надзор за её сыновьями, но та поспешила ответом, что нечего опасаться за её двух юношей, находящихся неотлучно при ней, и чтò касается говоренного старшим её сынком во Флоренции, то так как он находится на лицо перед моею матерью, то ей предстоит-де сделать своё о нем заключение. Дело это так бы и кануло в воду, если бы галлюцинация Жеребцова не выходила из семейного нашего круга; но он возобновил свою болтовню в салоне жены Григория Фёдоровича Орлова, одном из центров светского общества, танцуя там по Четвергам, и где кроме того бывали званые обеды раз в неделю; там Жеребцов пустил (вероятно) свой рассказ, обогатив его вновь импровизированными вариантами и оговорив в сообщничестве в этом деле некоторых лиц из Петербургской молодёжи. Слух о мифическом заговоре дошёл чрез шпионов, коих было во Флоренции, как и в других местах немало, до Петербурга, и оговорённых молодых людей потребовали в III Отделение к генералу Дубельту; но нелепость извета не замедлила обнаружиться, и их освободили. К счастию выдумщика, его арестовали при первом появлении в пределах России, и в сопровождении синемундирного оберегателя общественного спокойствия отвезли для отрезвления в один из восточных пунктов Империи**; а не тò, явись только он на свободе в Петербург, досталось бы, пожалуй, его бокам от лиц, озлобленных за неосновательный на них извет. В заключение добавлю, что, не имея никакого состояния, Жеребцов вёл игру в экартé. Однажды на балу у Орловых, вследствие карточной его ссоры с одним Испанцем по имени Гусманом, господином неизвестной отчасти личности, но с замашками человека, для которого процесс застрелить ближнего не важнее того, как зарезать курицу, последовал вызов, и Жеребцов попросил меня не отказаться быть его секундантом, не смотря на то, что я отец семейства, так как я единственный его во Флоренции родственник. Это было не совсем мне по нутру; но я, скрепя сердце, согласился в надежде уладить дело без кровопролития. Не сказав ни слова о том моей жене, когда она улеглась спать (мы уже с самого приезда во Флоренцию не имели общей спальни), я переоделся в утреннее, обыкновенное платье и первоначально отправился к Жеребцову, чтобы подробнее осведомиться, как дело было, кто был из свидетелей оного и кто должен быть секундантом у свирепого Испанца. По словам его, свидетелем подученного-де афронта был Английский турист, молодой лорд Вальполь***, а секундантом противника должен был быть секретарь Французской миссии, г. Лафон, один из кротчайших молодых людей нашего общества; а затем Жеребцов любезно добавил, что полагается во всём на мою честь, опытность и дружбу к нему и что заранее соглашается на всякое моё действие; что ни о чем более не хочет знать; что, готовясь ко всему худшему, он уже принялся писать своим родителям на случай неблагополучного для него исхода поединка. От него я направил стопы мои на противуположный конец города, за рекою Арно, и разбудил спавшего уже г. Лафона, с целью условиться, как нам действовать. Крошечный из себя и кроткий дипломат казался не совсем доволен своим назначением в секунданты, и в свою очередь начал опираться на мою опытность, как на человека зрелых лет, и потому, удостоверяясь в миролюбивых его наклонностях, я просил его одеться и со мною отправиться к г. Гусману, чтобы постараться общими нашими силами склонить его на мировую. Таким образом, вся ночь (поздне-осенняя) прошла в странствованиях и переговорах, но на рассвете оставалось ещё расспросить свидетеля ссоры, Британского лорда, жившего в большом отёле Шнейдера, у моста Карраия; и потому, не взирая на свою усталость, я поплёлся к нему пешеходством, так как во то время фиакров во Флоренции почти что не было. Солнце начинало всходить, когда я ворвался в спальню милорда и, извиняясь за несвоевременное нарушение его сна, по делу, касающемуся чести моего доверителя, просил его потрудиться сообщить мне подробности вчерашнего происшествия. Не скажу однакоже, чтобы потревоженный столь неожиданно милорд казался чересчур удивлён или недоволен моим посещением. Он вежливо весьма, хотя и уклончиво, передал мне виденное и слышанное им. Из слов его я не мог однакоже заключить, были ли действительно произнесены одною из сторон такие слова, оскорбительность коих должна быть выкупаема ценою крови. От Британца я поспешил к Испанцу и, поддерживаемый моим товарищем г. Лафоном, принялся его увещевать. Вопреки грозной своей физиономии, он начал уже отчасти поддаваться, но с условием, что мы секунданты не потребуем от него, чтобы он первый извинился перед Жеребцовым, в чем мы дали обещание, и затем предложили, чтобы противники, встретившись при нас, молча подали руку друг другу. Поладив с ним, г. Лафон и я направились к Жеребцову, коего уломали согласиться на наши условия; с ним мы снова, помнится мне, возвратились к Испанцу, и примирение состоялось на указанных нами началах
[* Напоминаю, что С.Ф. Жеребцова успела прозелитизировать разорившегося своего мужа Дмитрия Александровича, сыновей и дочь Анну Дмитриевну, вышедшую замуж в начале 1835 года за Поляка г. Шемиота. Старики Жеребцовы переселились в Италию и умерли в Риме]
[** В Пермь. П.Б.]
[*** Личность довольно эксцентричная. Поселившись вскоре после сего в Египте, он присвоил себе местный костюм и привычки и даже завёл (как рассказывали) у себя гарем, каковую роскошь дозволяли его средства]