Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

<…> С наступлением осени (1838 г.) мы разъехались. Сначала брат мой отправился с своею семьёю в Рим на зиму, а мать моя во Флоренцию, куда и я с женою переехал позднее; но первоначально я отвёз жену с дочерью в Лукку к маркизе Вирджинии Бочелла, а сам оставался недели на две в Ливорне, для отправки своих реставрированных картин в Россию. Тёща моя уехала также во Флоренцию, одна с своею Русскою горничною Машею. Это было последнее моё в жизни свидание с бесценным моим братом, хотя ничего не предвещало тогда возможности таковой разлуки с ним: я вовсе ещё не помышлял о возвращении в Россию, а он уезжал на зимние только месяцы в Рим <…>

<…> речь идёт об осени 1838 года, памятной необычайным стечением Русских в Италии. Первыми из них приехали во Флоренцию граф Федор Петрович Палён со своею женою гр. Верою Григорьевною и детьми; старшая из двух их дочерей, Алека, была уже тогда девочка поразительной красоты, с чертами лица и выражением недетскими. Они приехали прямо из Парижа, где гостили некоторое время у графа Петра Петровича Палена, бывшего тогда нашим послом при Французском дворе

Помнится мне, что графиня Вера Григорьевна приезжала будто-бы на короткое время в Киев, для свидания с моею матерью, хотя я о том не упомянул, где следовало. Само собою разумеется, что всё происшедшее между нами за 10 ровно лет пред тем предано было забвению*. Я уже до сего сделал замечание, что тесная дружба, соединявшая некогда мать мою с графинею Елисаветою Петровною Чернышёвой, отразилась в обоюдных отношениях их детей. Дочери тётки моей не иначе смотрели на нашу мать, как на свою, и таковыми были приняты ею: брат мой, все три сестры наши и я остались навсегда с дочерьми тётки нашей на ноге братьев и сестёр, хотя мы с ними состоим уже в третьем колене родства. Проходят десятки и более лет разлуки, но, встречаясь с поседевшими уже, как и я сам, Наталиею Григорьевною Муравьёвой и графинею Верою Григорьевною Палён (одни оставшиеся в живых из шести сестёр — образцовых жён и матерей), мы кидаемся по сю пору в объятия друг к другу, и слышатся, как в былые годы, фамильярные имена «Мишель», Наташа, Вера, а в наших разговорах родственное «ты»
[* Граф М.Д. Бутурлин искал руки графини Веры Григорьевны. П.Б.]

Явился во Флоренцию в числе прочих туристов наш родственник, молодой Александр Дмитриевич Жеребцов, сын католички Софии Филипповны (урождённой Дорер), о коей пространно говорилось в I-й части сих Записок, малый-куриоз в своём роде. Хотя далеко неглупый и даже с некоторою дозою поэтического дарования, изумительно помнивший всё прочитанное им из отечественной и Французской литературы, он нередко казался как бы полупомешанным. Иногда он прикидывался поборником Римской церкви*, но не признавал себя принадлежащим к ней, затем делался апологистом Декабрьского заговора и не стеснялся при посторонних лицах высказывать свои будто-бы революционные принципы; а то кидался на шею собеседнику, когда в разговоре затрогивалось чувство Русской национальности. Рассказывал он также небылицы о Петербургском высшем обществе, в уголок коего он случайно было втёрся, как-то не надолго, и такие же небылицы о своём семействе. Словом, в нем был хаос всякой всячины, и оставалось лишь удивляться, как он не попал в дом умалишённых, вместо случившейся с ним за болтовню высылки в 40-х годах на службу в одну из отдалённых (восточных, кажется) губерний. С тех пор я не имел уже никаких дальнейших о нем сведений. Воспламенённое его от природы воображение поддерживалось склонностию к лишнему иногда стакану вина, и он делался бретёром; но к чести его, я должен добавить, что он не был трусом и на одном поединке на шпагах с приятелем моим, виконтом де-Роман, из-за пустого повода, он порядочно, помнится мне, был ранен в локоть. Он рассказывал (передано мне третьим лицом, сам же я этого не слыхал), будто-бы отец его, убедившись в истине Римской церкви, заявил, что он не иначе исполнит-де обряд присоединения к ней, как публично в Петербургском Римско-католическом храме (чтò и состоялось) и что для придачи большей торжественности этой церемонии. Австрийский посланник граф Фикельмон стоял-де возле него, в виде крёстного отца или поручителя за будущую его верность в новом его вероисповедании. Передавший мне этот анекдот добавил (может быть, ради красного словца), якобы молодой Жеребцов, в заключение рассказа придавал следующие слова упомянутому Австрийскому дипломату: «Maintenant que j’ai converti un des plus grands aristocrates russes, ma misson en Russie est terminée» [Теперь, когда я обратил одного из самых знатных Русских аристократов, миссия моя в России закончена (e.n.)]