Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Сопровождал я раз г. Слоана на бал хорошего его знакомого, зажиточного Американца г. Томсена, поселившегося летом и зимою на загородной вилле маркиза Пуччи*, каковая местность была знакома мне с детства по близости с виллою Гонди, которую занимали мы летом 1818 года. На бале у г. Томсена я познакомился с даровитым молодым Итальянским живописцем Карлом Ливерати, рано для искусства похищенным скоротечною чахоткою
[* Муж Паолины Ненчини, уехавшей от него и впоследствии вышедшей замуж за г. Хитрова]

Мать моя с неразлучною при ней Екатериною Ивановною Леруа, возвратилась во Флоренцию в начале Января. Вскоре потом приехала туда же сестра моя Елена Дмитриевна с дочерью Лили. Жизнь наша шла тем же почти монотонным порядком, как и прежде, до конца Февраля, когда приблизилось время родов моей жены. Все подробности и почти что минуты кануна и самого дня 24 Февраля (по заграничному 8 Марта) для меня и для жены знаменательного, развиваются и поныне в памяти моей, как будто бы дело шло о вчерашнем дне. Ни годы, ни ряд испытаний не изгладили свежести действительности, и чрез 17 летний пробел эра 28 Февраля 1837 года сливается с другою, потрясшею обоих нас 26 Марта 1854 г. в Рязани, неожиданностию катастрофы, когда обожаемой нашей Анетины не стало

Прерываю рассказ, чтобы переждать волнение, овладевающее всегда мною при этом воспоминании, и перехожу к светскому положению обеих старших моих сестёр, о котором говорилось лишь вскользь

Обе сестры мои, вышедшие замуж при жизни отца, получили в приданое около 300 тысяч рублей ассигнац. (85 тысяч рублей серебр.) наличными деньгами каждая, для чего заложены были в России, чрез посредство Фед. Александр. Голубцова, имения нашего отца: капитал весьма в то время значительный повсюду, а ещё более в Италии, где дворянство, в имениях коего не имелось маиоратства, находилось в самом жалком состоянии. К несчастию, брачные договоры сестёр моих (contrats de mariage) основаны были на местных обычаях, по коим одно из условий договора определяет, что вносимое женою денежное приданое поступает в общий состав мужниного состояния (mariage en communauté de biens), хотя в иных, помнится мне, случаях женин капитал приданого обеспечивается (hypothèque) мужниным недвижимым имуществом. Муж старшей моей сестры, г. Джиованни Дини-Кастелли, владел, совместно с двумя своими братьями Петром и Александром, номинально состоянием, но обременённым значительными долгами, а раздела между собою они не учинили ни тогда, ни впоследствии. Зять мой надеялся жениными деньгами выплатить все долги, не прибегая к продаже имений, коих было три, и сверх того большого дома во Флоренции, но не достиг своей цели. Рассудительнее и справедливее, конечно, было бы отделиться ему от своих братьев и приданое жены употребить на приходившуюся ему часть из общего имения; на это он не решился из сострадания, может быть, к братьям, коим было бы весьма затруднительно вывернуться без этого способа, сверх чего он мог принять в соображение, что по бездетству обоих своих братьев (хотя Пиетро Дини был женат) всё родительское имение имело, рано или поздно, возвратиться к его, Джиованновым, детям. Он был честный и отличный во всех отношениях человек, хороший муж, почтительный к нашим родителям и весьма родственный в его обращении с нами всеми. Он с увлечением более, кажется, чем с знанием предался сельскому своему хозяйству, а в денежных оборотах, без коих трудно бы ему вести это дело, был, по видимому, весьма не сведущ. Тогда (в конце 1836 года) у сестры моей было три сына: Дино 9 лет, Августин 7 или 8 лет, и Джулио около 5 или 6 лет; позднее, в 1837 году, родился последний, Пиетро. У зятя моего Джиованни Дини было, как я уже говорил, два брата; сам он был средний из них и 10 или 11-ми годами моложе брата своего Пиетро Дини, коего я молодым не знавал, ибо когда я был мальчиком 12 или 13 лет, он уже был «un ci-devant jeune homme», особенно изящно одевался (таковых модников звали тогда Английским прозвищем «дэнди»), с перетянутою в рюмку талиею и туго накрахмаленным галстухом, в котором утопал по тогдашней моде подбородок почти что до ушей. Заискивал он интимности у Английских и Русских туристов, был первым и, пожалуй, наилучшим танцором мазурки, танца весьма ещё мало тогда в ходу (говорю о начале 20-х годов) за границей. Он принадлежал к числу Флорентинских англоманов, видным представителем коих был пожилой уже маркиз Торреджиани, получивший от уличного люда саркастическое прозвище «Inglesi scapati di Peretola» (Англичане-беглецы из подгороднего Флоренции селения Перетолы). Благодаря своему космополитизму, г. Пиетро Дини натёрся лоском высшего иностранного общества и тем отличался от своих соотечественников, людей вообще отсталых, удовлетворительно весьма говорил по-французски, вещь необщая всем тогдашним Флорентинцам; словом, был «un homme très comme il faut» высшего круга, но заниматься чем нибудь сериозным не было в его натуре*. Зять мой Джиованни был плотный, здоровый и выше обыкновенного роста мужчина, но немного неуклюжеват и сбивался на фармера**, с молодости за элегантством не гнался и за барынями не ухаживал, но был меломаном и за плюху (кажется) данную им когда-то в театре одному господину, по поводу спора о достоинстве певицы Лауренциани, просидел в полиции. Меньшой его брат Алессандро был старый холостяк и бирюк, и изредка только показывался в доме моих родителей, тогда как старший Пиетро был у нас свой человек, и с сёстрами моими и со мною на ты. Все трое нигде не служили, так как весьма мало вообще лиц из Флорентинской аристократии находилось на службе, чтó однако не мешало Пиетру Дини иметь доступ к великогерцогскому двору, во время осеннего обычного пребывания двора на вилле Поджио-а-Каиано, где он гостил по нескольку дней***
[* Г. Пиетро Дини умер не так давно совершенно ослепшим. Странно, что три лица, с коими связаны были ранние мои воспоминания, а именно тётка моя графиня Мария Артемьевна Воронцова, г. Миллиарини и г. Пиетро Дини, всем, коим было круглым счётом в 1863 г. по 85 лет каждому, как будто-бы выжидали повидаться ещё раз со мною и умерли в одно приблизительно время после моего оттуда отъезда]
[** А не фермера, как принято нашею литературою, потому что прототипное Английское слово «farmer», произносится «фармер»]
[*** Император Павел Петрович и Мария Федоровна посетили эту виллу и записали свои имена на одной из дворцовых стен, или в павильоне. Расстояние Поджио-а-Каиано от Флоренции около 15 вёрст]