Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Встретив в Ливорне весною 1837 года того самого Паоли, чтò был некогда камердинером у моего брата (возвратившегося перед тем из Константинополя, где коммерческие его предприятия не удались), я взял его в услужение комиссионером, и весною 1838 г. он отправился морем в Одессу, а оттуда в Москву, с первым транспортом картин. Он был для того сподручен как мараковавший по-русски*. Все таковые отправки делались через Ливорнский торговый Греческий дом гг. Папудовых, имевших также свою контору в Одессе**, и у коих я завёл было весьма значительный денежный кредит, лопнувший, как всё прочее, после неудачной Леоновской операции на Бородинских манёврах в 1839 году. Картины однакоже плохо шли с рук в Москве, и спекуляция не удалась; но кроме того, я одновременно с ними отправлял также и средневековую мебель и даже старинный Венециянский хрусталь. Не удалась спекуляция отчасти и потому, что Леон роздал часть картин в долг или в уплату своих долгов, и потому я лишён был возможности поддерживать свой кредит в Италии. Последняя же партия, отправленная из Ливорно в самый разгар Бородинского разгрома, застряла где-то на пути и никогда не дошла до Москвы. А будь только сбыт и что-нибудь похожее на правильную торговлю, какую вели в то время в Москве гг. Негри, Лухманов, Волков или Родионов, с аккуратною доставкою мне в Италию вырученных денег, я мог бы нажить большие деньги и начал бы закупать вещи гораздо ценнее, например, арматуры*** и старый фарфор. Много позднее оставшийся какой-нибудь десяток отборных картин украшал ещё Московскую мою квартиру в доме Попова (прежде Альбини, на углу Тверской и Леонтьевского переулка), но подвернулся на мою беду прогорелый аферист из Немцев, которого я любил за его услужливость и как забавного рассказчика и компаниона; он-то и уговорил меня отдать ему эти картины для поправки его делишек, по условленной цене; но он сошёл в могилу, и я ни денег, ни моих картин более не видал
[* Этот Паоли, отошед от меня в Москве в 1843 г., поступил сперва к князю Петру Михайловичу Волконскому, а после, метр-д’отелем к княгине Кочубей (вдове князя Белосельского), от которой отошёл в конце 1862 года, и с нажитым капиталом, около 45 т.р., возвратился во Флоренцию (где я его тогда видел), купил, кажется, землю, и там же умер в 1866 или 1867 году]
[** Из более замечательных Греческих торговых домов в Ливорне, кроме гг. Папудовых, были г. Родоканаки и г. Тозица; все они вели торговлю в Итальянских приморских городах пшеницею из южного края России, каковой хлеб безразлично назывался там Таганрогским]
[*** Арматура — вооружение, военные доспехи (e.n.)]

Возвращаюсь к Флорентинской летней жизни ничем не отличавшейся от зимней до поздней осени, когда жена моя начала своё появление во Флорентинском большом свете. Я настаивал, чтобы туалет её был бы самый изящный, и она стала всё забирать у первенствующих модисток госпож Безансон и Аглае Ламар. Наряжать любимую нами женщину вещь весьма естественная и даже похвальная, когда эта женщина наша жена; но всё дело состоит в размерах таковой траты. Притом извинительно было бы тратить наличные деньги, но они как-то редко бывали у меня, и я начал прибегать к губительному способу кредита; тем более опасному, что завлекаясь его легкостию, забываем соразмерность возможных к уплате средств. Как ни старалась рассудительная моя мать уговорить меня умерить мои расходы, или, точнее сказать, заборы в долг, мне неприятно даже было выслушивать её наставления. Я хотел высказать ей, что относительно туалета моей жены, я не разделял её (т.е. матери моей) воззрений и не одобрял скромности, какой она всегда придерживалась с ранней своей молодости, как в отношении самой себя, так и в отношении моих сестёр, когда они начали выезжать в свет