Михаил Дмитриевич Бутурлин с женою Екатериной Ивановной Нарышкиной в Тоскане с 1836 по 1839 годы

Жена герцога Лудовика (сестра, если не ошибаюсь, тогдашней Австрийской императрицы, супруги Фердинанда) была вся предана строжайшему пиетизму и в этом духе воспитывала единственного своего сына. В противуположность своему супругу, она никуда не выезжала, и оффициальных приёмов при её дворе никаких не было*. Рассказывали, что она внушала своему сыну, что театры суть дьявольские храмины; не взирая на это, юноша потихоньку поговаривал, что хотелось ему весьма посмотреть на эти сатанинские зрелища. В одном отношении герцог Лудовик здраво мыслил, а именно, что всякая с его стороны фанаберия была бы неуместною; он сознавал себя более подходящим к категории крупного землевладельца, чем к монарху, и потому любил сближаться с иностранным обществом, проводившим лето на Лукских водах, и настаивал, чтобы и с ним обращались попросту, как с частным лицом. Особенно любил он поселадонничать с молодыми дамами, посещать их салоны на интимной ноге, и давал иногда балы в прекрасной своей вилле Марли, на коих супруга его никогда не показывалась. Милитаризм его не простирался однакоже до его одежды, и я не видывал его одетым иначе как в статском платье
[* Молодой принц, сын герцога Лудовика, впоследствии Пармский герцог, трагически кончил жизнь в новой своею столице. Он был женат на дочери убитого герцога де-Берри (mademoiselle de France, как её звали легитимисты), сестре герцога Бордоского, иначе графа Шамборского]

У нас не было в Ливорне почти никого знакомых, кроме семейства нашего консула г. Энгельбаха, состоявшего из его жены-старухи и незамужней и немолодой уже дочери. Хотя он жил не открыто, но весьма прилично по занимаемому им месту, и мы однажды обедали у него. Он был человек далеко не глупый и был бы даже приятным в разговоре, если-бы этому не мешал сильный его Немецкий акцент. Однажды, в беседе с нами о политике, он высказал удачную весьма фразу, запечатлевшуюся в моей памяти: «Empereur Alexandre I-r coquettait avec sa réputation européenne» [Император Александр I кокетничал со своей европейской славой (e.n.)]. Для моей тёщи встреча в Ливорне с г-жею Энгельбах была кладом: она, как Московская Немка по рождению, в противность своему мужу (бывшему до 1812 года книгопродавцем в Москве) чисто и правильно говорила по-русски, и обе они вместе подняли всю допожарную белокаменную старину

Мать моя с неразлучною своею Леруа, провела остальную часть лета (1838 г.) с семейством моего брата на вилле неподалёку от нашей*. В то время Леруа была ещё тверда в православии и ездила с нами к обедне по Воскресеньям в Ливорнскую Греческую церковь. Она говаривала, что если обе церкви, Греческая и Латинская, одинаково правы в своих верованиях и между ними никакого почти различия не существует (чтò и нам твердили с самого почти детства), то к чему же переходить из нашей в западную? Но вероятно, что позднее, по мере увеличившейся в семейных наших женщинах ревности к новому их вероисповеданию, воззрение сроднившейся с нами Екатерины Ивановны на этот вопрос изменилось
[* У графини Авроры Осиповны появились тогда затверделости на грудях, грозившие кончиться раком, чем умерла её мать; но, благодаря своевременному и правильному лечению, в том числе постоянному употреблению ослиного молока, опасность миновала, и она по сю пору здравствует]

Меньшой из братниных сыновей, прелестный и по летам развитый ребёнок Джоё (Иосиф), сильно начал страдать биением сердца, оказавшимся аневризмом, и угас тою осенью в полном понимании того, чтò значит смерть и с назидательною покорностию воле Провидения, не преставая усердно молиться до последнего почти своего издыхания. Изумительно христианская эта кончина была не детскою, а взрослого праведника